Арабская авантюра
Шрифт:
Глава 4.
«НО ЭТО ПРОСТО УЖАСНО!»
— Сахиб, — начал свой рассказ Нарайян Сингх. — Как ты и приказал, я направился на Христианскую улицу и в указанном тобой месте нашел Юсуфа Дакмара. Он пил кофе в обществе этих людей и еще других. Поначалу они меня не заметили, ибо я вошел в дверь дома, расположенного в трижды двадцати пяти шагах дальше по улице, прошел по крыше, спустился на каменную галерею, что выстроена над кофейней с одной ее стороны, и укрылся там среди скверно пахнущих мешков.
Они беседовали по-арабски. Вдруг вошли еще какие-то люди, имена которых я расслышал и записал на этом листке бумаги. Тогда Юсуф Дакмар запер наружную дверь, сначала на цепочку, а потом на большой ключ, дважды повернув его в замке. Затем он встал спиной к двери, которую запер, на красный табурет с четырьмя короткими ножками и заговорил, сильно размахивая руками, как человек, который хочет воодушевить толпу. Главным
Так, сахиб. Затем он спросил их, много ли из обещанного союзниками эмиру Фейсалу, как вождю арабов, было исполнено или может быть исполнено. И они ответили в один голос: «Ничего!». На что он кивнул, как учитель, когда ученики хорошо отвечают урок. И продолжал, как гуру, обличающий грешников: «Обещание женщины мало значит: кто верит ему? Когда оно нарушено, мужчины дружно смеются. Обещание, вырванное угрозой пытки, ни к чему не обязывает, поскольку тот, кто его давал, не был свободен и не может отвечать за свои дела. Таков закон.
— Обещание, данное в ходе сделки, — продолжал он, — это соглашение вынужденное и может стать поводом для тяжбы. Но обещание, данное в дни войны от имени государства, — это закон, написанный кровью. Любой, кто нарушит его, нарушит долг крови; любой, кто не убьет святотатца, станет изменником, выступившим против Аллаха!» Все с воодушевлением аплодировали этой речи, сахиб, а, когда они умолкли, он велел им хорошенько подумать и самим решить, кто попрал священную клятву. «Арабам!» — отвечали они. «А кому отдали эту страну?» — снова спросил он, возвысив голос. «Евреям!» — прогремел ответ.
И тогда он ненадолго умолк, как учитель, который услышал лишь половину ответа на заданный им вопрос и ждет, когда ученики закончат. Но все молчали. И тут один взревел: «Смерть евреям, во имя Аллаха!», и остальные подхватили его крик. Юсуф Дакмар был доволен и улыбнулся, однако сам этих слов не повторил. Вскоре он продолжал: «Мы, собравшиеся здесь — люди просвещенные. Пусть праздные мечтатели гадают о прошлом и будущем. Настоящее принадлежит нам. И для нас не имеет значения, принадлежит ли Фейсал к потомкам пророка Мухаммеда. Если разобраться, это такое же глупое суеверие, как те, которым предаются христиане, да и не только они. Но есть ли кто, подобный Фейсалу, кто может объединить арабов под своими знаменами?» Они ответили, что Фейсал — единственный из живущих, кому это под силу, и сказали много слов, восхвалявших Фейсала. И каждый раз Юсуф Дакмар кивал. «И все же, — продолжал он, когда они закончили, — Фейсал небезупречен. Порой он ведет себя как глупец, и прежде всего, вот в чем: он требует держать слово даже с теми, кто сам слова не держит». И все собравшиеся послушно, точно ученики, отвечающие урок, повторили, что это поведение безумца.
«Итак, — снова заговорил Юсуф Дакмар, — теперь мы поняли главное. Мы не альтруисты, не одержимые верой, не рабы. Мы люди, обладающие здравым смыслом. И нам предстоит важное дело. Ибо не мы слуги Фейсала, но он наш слуга. Мы используем его, а не он нас. Если он избрал неверный путь, наша святая обязанность — наставить его на путь истинный. Дни самовластного правления миновали. Пробил час для тех, кто радеет о чаяниях народа и станет действовать ему на благо! А поскольку они еще не получили это право, то должны это право завоевать. И именно мы, собравшиеся здесь, представляем истинные заботы и надежды арабов. Потому наш долг — любыми способами заставить Фейсала принять нашу сторону».
И тогда эти трое, сахиб, сидящие ныне здесь, предложили немедленно отправиться в Дамаск и убить людей, дающих неверные советы Фейсалу. Они сказали, что если им дадут денег, они легко смогут нанять несколько дамасских клинков — сахиб, несомненно, знает изречение о жителях Дамаска и острой дамасской стали. На что Юсуф Дакмар заметил с насмешкой, что предпочитает людей достаточно храбрых, чтобы сделать такую работу самим. Разгорелся спор. Они возражали, а он издевался над ними, пока, наконец, этот человек с порезанной стеклом шеей не спросил: «Может быть, ты, Юсуф Дакмар — просто хвастун, которого пугает вид крови?» Похоже, он только и ждал, сахиб, ибо ухмыльнулся и выпятил грудь. «Я, — заявил он, — всегда учу примером, а не наставлениями. Я делаю только то, что считаю необходимым делать. И зарубите себе на носу: я попусту не хвастаю. Ибо человек, — сказал он, — который говорит о себе, вызывает на разговор других, а дела говорят сами за себя. Но я все-таки кое-что скажу вам, а вы послушайте и сделайте выводы. Фейсал отказывается
нападать на французов, ибо заверил этих нарушителей обещания, что не нападет на них. Он поклялся англичанам, что защитит евреев, и, похоже, пытается сдержать клятву, хотя и англичане нарушают свое слово. Поэтому кое-кто из друзей в Дамаске, доверяющие мне, решили, что могут действовать от имени Фейсала и против тех, и против других, а Фейсалу останется лишь принять это. В армии Фейсала пятьдесят тысяч человек, и они готовы выступать. Казна Дамаска пуста, так что промедление для нас хуже смерти. Настало время действовать!»Все слушали его рассказ, как завороженные, в том числе и наши пленники. У сикха потрясающая память. Немногие могли бы, прячась в засаде, часами слушать разговоры на чужом языке и при этом запомнить каждое слово. Но мало того: он передавал интонации и жесты каждого из участников разговора, так что мы получили полное представление о происходящем. Тем временем Мэйбл предложила ему темную бурду, в которой впору дубить кожу и которую здесь именуют «чаем», а Тикнор предложил присесть, но сикх лишь отмахнулся и продолжал, словно опасался, что стоит ему расслабиться, и картина, которая запечатлелась в его сознании, рассеется, как утренний туман.
— Они пришли в сильное волнение, когда он заговорил о подготовке к восстанию, сахиб, — продолжал он. — Один за другим они вскакивали и хвастались, как далеко они продвинулись: один следил за тем, чтобы оружие было в состоянии готовности, другой руководил людьми. А третьи распространяли слухи про евреев и клялись, что по меньшей мере десяти тысячам мусульман, проживающим в Иерусалиме, не терпится начать погромы.
«Пусть Фейсал только нанесет первый удар в Дамаске, — говорили они, — и Палестину зальет кровь».
— А мы сидим здесь и пьем чай! — воскликнула Мэйбл. — А в штаб-квартире танцуют и играют в бридж! Это просто ужасно! Мы должны…
Грим улыбнулся и покачал головой: молчи.
— Нам об этом уже известно, — произнес он. — Не беспокойся. Погромов не будет. Войска спят с оружием в обнимку, в боевую готовность приведены все наличные силы. Продолжай, Нарайян Сингх.
— Итак, сахиб, когда они принялись хвастать и бахвалиться, этот Юсуф Дакмар снова влез на свой табурет и заговорил сурово, словно оглашал решение суда. «Мы должны сделать первый ход, — заявил он. — Так мы вынудим Фейсала следовать за нами, выступив от его имени». На что человек, которому сахиб Джереми сломал кулаком нос, сказал, что письмо с печатью Фейсала очень облегчит дело. «Ибо люди, — сказал он, — которым предстоит резать глотки евреям, попросят сперва доказательств наших полномочий, раз уж мы призываем их к войне с неверными». В ответ на эти слова Юсуф Дакмар от души рассмеялся. «Лучше поздно, чем никогда, — произнес он. — Лучше действовать мудро и проявить предосторожность теперь, чем вовсе о ней забыть! Но как вы глупы! Жалок заговор, который не продуман, за который берутся, не подумав обо всем заранее! Я-то думал об этом уже давно! Я отправил письмо в Дамаск, прося назвать точный срок, и такое письмо нам прислано. Фейсал, как я знаю, не подписал бы подобного письма, но бумага, которой он пользуется, лежит на столе, и я знаю людей, имеющих доступ к его печати. И поскольку моя мольба была своевременна, она встретила одобрение. Письмо, о каком я просил, было начертано на бумаге Фейсала, запечатано его печатью и отослано!» «Но есть ли под ним его подпись?» — спросил один. «Как она там может быть, если он не видел письма?» — ответил Юсуф Дакмар. «Тогда немногие последуют его призыву», — проговорил кто-то. «Возможно, глупцы, вроде тебя, так и сделают, — возразил Юсуф Дакмар. — Однако, к счастью, большинство соображают живее! Послание подписано шифром. Это цифра, равная числу колен в роду Фейсала, если считать от пророка Мухаммеда. Мы скажем людям, что это его тайная подпись, а когда они увидят его печать, неужели они не поверят? Каждый час в Иерусалиме и во всем мире люди принимают на веру вещи куда менее правдоподобные!»
Но в ответ на это, сахиб, еще один человек спросил его: откуда они могут знать, что письмо действительно из Дамаска? «Это вполне может быть подделка, изготовленная самим Юсуфом Дакмаром, — заявил он. — В случае чего, однако, можно подтолкнуть к действию множество мусульман, хотя люди в Дамаске не отреагируют на резню и не ударят по французам. А если все-таки ударят по французам, французы не обратятся к британцам за помощью. Тогда британские войска не будут заняты и смогут защитить евреев и перебить нас, и положение наше станет хуже, чем прежде». На это Юсуф Дакмар опять рассмеялся. «Если вы пойдете в сикхский госпиталь, — сказал он, — то найдете там человека, который принес письмо. Он лежит на койке, в палате наверху, с ножевой раной между лопаток. То была досадная ошибка, ему не повезло; письмо предназначалось мне, но я этого не знал. Что значит жизнь одного глупца? Он заявил, что его ранили евреи. Возможно, он и впрямь верит этому, а письмо у меня в кармане!» — и он похлопал себя в том месте, где был карман, в котором, должно быть, лежало письмо.