Германия

Я снова стала петь.

Stille Nacht! Heilige Nacht! Alles schl"aft; einsam wacht… [5]

Но я уже не горланила — я напевала себе под нос. Стало безразлично, кто и что кричит в классе, кто и кому будет дарить новогодний подарок. Скоро каникулы. Скоро Новый год. А под Новый год сбываются самые смелые желания!

На новогодний утренник мама нарядила меня в казахский национальный костюм. Мы шили его специально, я месяц ходила на примерку. И мой костюм был самый красивый, самый лучший и оригинальный. Потому что снежинок было много, а снегурочек, фей и принцесс — еще больше. Подол моего белого пышного снизу платья, на которое мама отдала лучший тюль, разлетался далеко в стороны, стоило закружиться. Черные уйгурские сапожки — мясы, белые колготки, шелковый нарядный камзол из самой лучшей ткани, какая нашлась у мамы, с большими золотистыми пуговицами спереди — самыми красивыми из маминой шкатулки, — все это очень шло мне. И шапка из картона, обшитая той же тканью, высокая, конусообразная, с меховым ободком, а на верху был закреплен тюль — получалось, как фата. Шапка была национальная, свадебная — саукеле. В общем, я была самая-самая! И танцевала казахский народный танец я лучше всех!

5

«Тихая ночь, святая ночь! Всё спит, только не спит…» (нем.). — строки из рождественского христианского гимна, сочиненного в 1818 г. Ф. Грубером на стихи И. Мора.

Мушкетеров среди мальчишек в этот раз было много, и им я тихо завидовала. Вот бы и мне стать хотя бы на одну елку д'Артаньяном или Атосом! Я оглядела всех — искала Сашку. Он был гвардейцем, только не обычным, не красным. А черным.

— Ты кто? — подбежала к нему Таня-снежинка.

— Я д'Артаньян.

— Ты что-о-о?! — протянула Таня, и веснушки у нее на щеках запрыгали, забегали. — Он же мушкетер, а ты — в черном.

— Сначала же он не был мушкетером, — улыбнулся Сашка. — Сначала он был гвардейцем.

— Да? А я не знала. — Таня схватила его за руку и встала в хоровод.

Я огляделась. С кем же я буду стоять в хороводе рядом? Конечно, когда придут Дед Мороз со Снегурочкой, я буду мысленно просить их, чтобы они встали возле меня. В прошлом году просила, но они не услышали, наверное. Должны же хотя бы теперь обратить внимание, когда я такая красивая и оригинальная?

Рядом кто-то шмыгнул носом. И взял меня за руку. Пашка! Мне захотелось треснуть его посильнее. Ну и что, что он большой! Но учителя уже закричали, что нужно вставать в хоровод и пропеть песню ёлочке, поприветствовать ее. Пришлось стоять рядом с Пашкой, проклятие он мое…

Когда мы прошагали вокруг елки под последние слова про старичка и дровенки, в актовый зал ворвались пираты. А за ними пришла царевна Несмеяна и стала плакать настоящими слезами — водой, которая лилась у нее откуда-то из ушей… Или из шапки… Следом явился глупый шут, старший брат Герки, потом мы позвали Деда Мороза со Снегурочкой. Но проблемы злых пиратов и вечно ноющей и плачущей ушами царевны меня не волновали. Стихотворение я рассказала Деду Морозу быстро, «без выражения», как говорила мама. Потому что Сашка все время был рядом с Таней. Будто и не снежинка она, будто она — Констанция!

На чаепитие мама принесла торт и всякие сладости. Пока мы бежали от актового зала до здания младшей школы (кто — в куртке и сапогах, кто, как был, в костюме и туфлях), родители накрыли красивый праздничный стол. А во время учебы ведь и не скажешь, что скучные деревянные парты с кое-где потрескавшимся лаком могут быть праздничными!

Забежав в класс, кто-то сразу стал переодеваться, а у меня еще был танец впереди. Поэтому я стянула сапоги и снова надела мясы. Потом подбежала к маме и потянула ее за руку. Она улыбнулась и молча отдала мне пакет. Я нашарила где-то на дне, под вещами, красиво упакованную коробочку. Книжку. Конечно, я считала, что это глупо — дарить «Приключения капитана Врунгеля», но мама настояла, а папа расхвалил. И пришлось упаковывать для Сашки этот подарок. Полюбовавшись коробочкой с синей ленточкой, я стала искать глазами Сашку.

— Это тебе, — протянул он блестящий красный пакетик Тане.

Та раскраснелась, протянула в ответ такой же пакетик, но зеленый, чмокнула Сашку в щеку и побежала к своей маме. Не побежала даже — полетела.

А я упала. Парила, парила, а теперь больно ударилась о деревянный пол класса. Сунула подарок обратно в пакет. Сашка обещал несколько подарков, а подарил только один. И только ей… Вот так, дружи с четырех лет с гвардейцем — предаст к третьему классу без проблем! Даже не заметит! Какой же из Сашки д'Артаньян? Рошфор, да и только!

Танец я станцевала все равно лучше всех. Уж точно лучше Тани! Какая из нее, конопатой снежинки, казашка? Никакая! И танец казахский у нее никакой! Ни руки красиво выгибать не умеет, ни шаги правильно делать. Вечно все путает!

— С Новым годом! — сказал Сашка, вытянув вперед руку со стаканом лимонада.

Родители засмеялись. Они стояли и ждали, когда мы поедим, чтобы все прибрать и самим посидеть. Ребята тоже засмеялись. А я встала и сказала грубо:

— Что смешного? С Новым годом ведь!

И протянула свой стакан Пашке, чтобы чокнуться. А с Сашкой чокнулась своим стаканом Таня. Да хоть бы они вообще чокнулись!

На день рождения я позвала, как всегда, девочек из класса, и Таню в том числе. Мальчиков я никогда не приглашала. Такие, как Герка, засмеют. И проблем тогда не оберешься. Да и кого звать? Пашку если только. А каникулы на то и даны, чтоб от Пашки отдыхать…

Первого января пришли братья и сестры, дяди и тети. Я задула свечи на любимом «наполеоне», испеченном накануне мамой, взяла себе кусочек и стала в нем ложкой ковырять. Мне многое подарили на день рождения, много поздравляли. Но почему-то я вдруг подумала, что вовсе не в подарках дело. Что не в них волшебство…

Я закрыла глаза: «Вот если на Новый год взаправду сбываются все желания, то я…» Но не успела ничего загадать.

— Доча, там тебе кто-то кричит, — позвала мама. — Оденься потеплей, а то холодно в платье. — Она задумалась. Подошла к шкафу и достала мне спортивные штаны. — Надень вот.

Но я уже была на пороге. Я уже стояла в куртке. Я уже открыла дверь и столкнулась с папой.

— Ага, мама! — крикнула я и умчалась во двор. Толкнула ногой калитку — и…

— С днем рождения! — Сашка стоял весь красный: и нос, и уши, и щеки у него алели. Замерз.

— Ой, Сашка! — мне хотелось добавить: «Проходи!» — но я вспомнила про Таню.

— Я это… я не пойду. Папка твой уже звал, — мялся Сашка.

— Почему?

— У меня подарка нет.

Он уставился в ближайший сугроб — это папа утром снег с дорожки скидал в несколько куч.

— Ну и что! — неожиданно для себя сказала я.

— Нет, не пойду. Там Таня. Надоела. — Он подошел к сугробу. — Снеговика можно слепить.

— Ага… Слушай, подожди!

Я побежала в дом. Устроила в маминой спальне кавардак — искала «Врунгеля». Куда ж он мог подеваться?

— Доча, что случилось? Почему он не заходит?

— Мам, где?

— Что — где?

— «Врунгель» где?

— А-а-а! — Мама встала на цыпочки и потянулась к верхней полке шифоньера. — Вот.

Я схватила коробку с помятой синей лентой и умчалась на улицу, пропустив мимо ушей Танино «кто там?».

— Это тебе! — весело выпалила я. И хорошо так стало на душе. Волшебно. — С Новым годом!