Гортензия в маленьком черном платье
Шрифт:
Или я не услышала».
Она стукнула ногой по стойке. Поискала свою синюю пудреницу. Припудрила нос. Припудрила подбородок. Проверила почту в компьютере и нашла там письмо от Зоэ, озаглавленное «Help!» [17] . Гортензия не была уверена, что ей хочется его читать.
Десять двадцать пять.
И тем не менее она его прочла.
Гортения, Гортензия!
Это будет длинное послание, так что приготовься. Читай внимательно, не пропуская ни единого слова, вникай в то, что я пишу.
17
На
«Не вовремя все это», – пробурчала Гортензия.
Но речь идет о Зоэ. Значит, надо поднапрячься.
Гортензия, произошло нечто ужасное. Гаэтан потерял свою работу у сапожника на улице Пасси.
Гортензия закатила глаза. И она считает это несчастьем! Гаэтан был курьером у сапожника. Оплачивали ему только чаевые. Да просто повезло! Может теперь посвятить себя курсовой работе и получению степени бакалавра, добиться отличной оценки, поступить в достойную высшую школу. И потом все будет нормуль, останется лишь немного подождать, пока за ним не примчатся, чтобы позвать его на какую-нибудь солидную, высокооплачиваемую должность.
И потому я в отчаянии. Мне хотелось бы иметь более мощные руки, руки мужчины, чтобы придать ему побольше сил.
«Прекрати, Зоэ, прекрати чувствовать себя в ответе за все беды мира! У тебя только два плеча, и те не слишком сильные!»
«Меня выкинули на улицу! – сказал он мне вчера вечером. – У меня больше нет работы. А ведь я был так счастлив, когда получил это место!»
«Ну вот, опять начинаются страдания и завывания о нищете… Я не в настроении такое слушать, Зоэ, просто не в настроении».
И знаешь, что он еще сказал? «Я все делал хорошо, мне нравилась моя работа. Я хотел создать впоследствии службу, которая бы развозила по утрам круассаны и багеты, а в выходные поставляла бы вино, шампанское, другие алкогольные напитки. У меня было полно идей. Я договорился с приятелем, попытался основать мою маленькую фирму – и теперь все пошло прахом.
В каком сумасшедшем мире мы живем?
В этом мире восемнадцатилетние парни воображают себе, что, найдя какую-то работенку, они смогут прожить так всю жизнь, просто работы станет побольше и денежек за нее тоже будут платить побольше, и они будут строить планы и водить свою подружку в кино, давать немного денег маме и заказывать вечером суши, а потом поедать их, глядя телик. И все сложится хорошо, и будущее будет действительно называться будущим, а не большой черной дырой без проблеска света».
Его работа мечты у сапожника длилась пять месяцев. А теперь он словно разучился мечтать.
«Ути-пути, – усмехнулась Гортензия. – Какая жалость, боже мой! Ну приди же в себя, Зоэ, влюбись в кого-нибудь поярче, в нового парня, измени свою жизнь. Ну как ты не понимаешь, что слова «мечта» и «сапожник» рядом просто не смотрятся!»
Он пришел встречать меня после лицея, я издали его заметила, он был как раненый зверь, шел с опущенной головой, его зеленая курточка была расстегнута и летела за ним, как крылья, я не видела его лица, но знала, что он плачет. Когда он поднял голову, я словно почувствовала соленый шквал, который попал мне в рот, в глаза, я раскрыла руки, чтобы обнять его, он перебежал улицу на красный свет, одна машина резко затормозила и загудела ему, а он навалился на меня и сказал: «Я же не барышня, чтобы рыдать, нельзя плакать», а глаза у него были красные, как кислотой обожженные, и ни одной слезы, сухо-пресухо.
Он стал мне рассказывать, что сапожник был вынужден отказаться от его помощи, так как прознали, что он работает, и нагрянула трудовая инспекция, и что ему могут назначить штраф, и Гаэтан ему в итоге дорого обойдется. «Я сказал, что можно оставить несколько часов в неделю, никто не заметит». А тот ответил: «Нет, даже не настаивай, ты не знаешь этих чиновников. Я не хочу неприятностей».
Что же с ним будет? Что же будет с нами? Конечно, в конце года экзамены на бакалавра, но что экзамены, их все сдают, в конце концов. Это не приключение. Это не выделяет его из общего ряда. Тогда как его история с сапожником – это было неповторимо.
Мы шли по парку, он срывал листья деревьев, срывал клочки кожи с обветренных губ, сжимал мне то плечо, то руку, хватал меня, прижимал к своей зеленой куртке, как будто хотел убедиться, что прочно держится на земле, что не увязнет в болоте, и мы оба увязали в болоте.
А я ничего не могла ему сказать, потому что сказать было нечего. Потому что жизнь вдруг навалилась жуткой, невыносимой тяжестью.
И тогда мы пошли в единственное место, где можно спрятаться, где можно не разговаривать, пошли на фильм не смешной, не тонкий, вовсе не умный. Пошли мы на последнего «Джеймса Бонда».
Я уснула, а Гаэтан все время сжимал мне руку, словно хотел ее сломать. А фильм даже не смотрел.
«А хорошо пишет, – подумала Гортензия. – Потому что все эти книги читает… Общается с маркизой. Интересно, во времена маркизы существовало авторское право?»
Потом мы вернулись домой. Дождь хлестал по блестящему асфальту, струйки заворачивались в спирали и вспыхивали в воздухе, как залпы бесцветного салюта. Длинные дождевые черви ползли вдоль парковых аллей, я давила их каблуком, и их бледная кровь перемешивалась с водой, которая текла и текла…
«Ух ты! Вот этот кусочек очень даже! Давай, Зоэ, пиши еще!»
Мы прошли мимо супермаркета отвернувшись, потому что уже знали: денег больше нет. А взгляни мы на цветные афиши, на которых значится «9 дней акции», в голове был бы словно диснеевский мультик: «При покупке мини-пиццы – еще одна мини-пицца в подарок, при покупке пакетика печенья Тайфин с фруктами” – второй пакетик за семьдесят процентов». А время диснеевских мультиков закончилось.
Потому что он не хочет, чтобы мама его содержала.
«А вот это как раз неплохо. Мальчику зачет. А как он, кстати, выглядит? На кого-то он был похож. Я забыла. А ну да! На Эштона Катчера. Не так уж плохо…»
Я была рада, что мы вернулись домой, и мамы, к счастью, не было. Съели то, что оставалось в холодильнике. Гаэтан доедать не стал, сказал, что не голоден. У меня даже сердце заболело: не могла его видеть таким несчастным.