Между двумя мирами
Шрифт:
— Пускай уже входят, нечего на пороге топтаться, — я кивнул Репнину и тут же понял, что сделал это зря, голова сразу же резко закружилась так, что я вынужден был сесть, хотя до этого стоял, опираясь ладонями на крышку стола. Придвинув к себе трость с вычурным набалдашником, который одновременно являлся частью рукояти спрятанного в полости трости кинжала. Это было модно в это время обязательно прятать в трость самое малое кинжал.
Вошедшие мужчины были настолько не похожи друг на друга, насколько вообще могут быть разными люди, не являющиеся родственниками.
Высокий, довольно изящного сложения Бестужев действительно обладал приятной, можно даже сказать красивой внешностью, тогда как Шафиров являлся обладателем довольно впечатляющего брюшка, которое даже утягивающий камзол не сумел скрыть. Головин же был какой-то средний: среднего роста, среднего сложения с обычным ничем особо не примечательным лицом. Все трое были в париках, и это обстоятельство заставило меня поморщиться, я уже привык к тому, что меня окружают люди относящиеся к этому предмету гардероба как минимум
— Государь, Петр Алексеевич, Фредрик Гессенский решил нарушить любые договоренности о мире между Россией и Швецией. В настоящее время он, заручившись поддержкой Речи посполитой, готовится выдвинуть к границам Российской империи объединенную армию Швеции, Литовского княжества и Польши, а также, если никто не вмешается в его планы, то и войска Пруссии могут присоединиться к нему в его походе, коей он назвал «Возвратом утраченных исконных Швецких территорий».
— Вот оно что, — я задумчиво принялся крутить трость, стоящую на полу. — Я думал, что Фредрик пока что только рассматривает потенциальные возможности, а он, оказывается, уже со всеми договорился. А Август, вот же сука продажная, — перестав крутить трость, я поднял голову и в упор посмотрел на Головина. — А что Курляндия? Как она отреагировала на подобный демарш?
— Курляндия… — Головин поморщился и вытер вспотевший лоб. — Они не будут воевать против России, но согласились предоставить проход по их территории Фредрику, ежели тот ему понадобится.
— Понятно и вполне ожидаемо, — я стиснул зубы и снова принялся крутить трость, которая скоро уже дыру в полу шатра протрет, если я не оставлю ее в покое. — А куда смотрит Горн? — я снова посмотрел на Головина, мысленно торопя его с ответом, про этого фактически правителя Швеции, который воевать с нами вроде бы не собирался.
— В настоящее время, наверное, на Землю с облаков, а может и со сковородки, ежели не сумел Петра убедить в своей безгрешности, — на меня словно ушат с холодной водой вылили. Да как же так-то? — Умер Арвид Горн уже месяца три назад. Удар его хватил. И сразу же Юлленбург принялся сейм к войне склонять, тем более, что все уже к ней, как оказалось, было готово. Он был убедителен, и почти все проголосовали «за».
— Твари, редкостные притом. На что они рассчитывают? — я подался вперед. Война с объединенными силами этого триумвирата — это, конечно, неприятно, но не смертельно. Если Пруссия присоединиться — вот тут придется поднапрячься, но у Пруссии нет самого главного, у нее нет Фридриха, зато он есть у меня, а командовать войсками и со сломанной ногой можно. Так что есть у этой гниды Фредрика туз в рукаве, вот как пить дать есть. Иначе ему просто не на что было бы рассчитывать, последнее в войне с Российской империей потеряет, потому что я не дед, я совсем-совсем неблагороден, и вполне могу Фредрика без штанов оставить, не то что без страны. Ну а что, быть королем в изгнании — это во все времена было модно.
— Вот на этот вопрос смогут мои товарищи по несчастью ответить, — Головин устало откинулся на спинку стула. — Я-то успел буквально за пять часов до того, как меня пришли бы арестовывать, сбежать из Стокгольма.
— Да на этот вопрос я могу ответить, — Бестужев не сводил взгляда с моей трости, как будто я своими хаотичными движениями его загипнотизировал. — Я уехал из Англии, но связи с ней не потерял. Но начну с того, что тоже успел уехать за пару дней до своего задержания. Так что у меня есть все причины полагать, что Фридрих-Вильгельм может принять предложение Швеции, — ну теперь понятен столь неласковый прием в Берлине. Ну а что с нами расшаркиваться, если в итоге уже обдумываешь план, как по нашим трупам свою армию поведет. Ну ничего, Фридрих-Вильгельм, ты еще не раз своего изгнанного сына вспомнишь, помяни мое слово. — А вот теперь об Англии. Петр Павлович привез тревожные слухи с этих островов, а мой друг, подтвердил их, передав мне письмо с нарочным. Фредрика поддерживает Георг, государь, Петр Алексеевич. По моим расчетам в тот момент, когда мы подъезжали к этому шатру, еще не зная, что нас твой отряд, государь так подло напали, в Балтийское море должен входить английский флот в двадцать семь вымпелов. С тремя линкорами и пятью фрегатами во главе.
Бум! Трость стукнулась о землю с такой силой, что раздался звук глухого удара.
— Что? — я привстал, тяжело опираясь на трость, потому что чувствовал, как дрожат ноги.
— Так оно и выходит, государь, Петр Алексеевич, — подал голос Шафиров. — Лорд Уолпол потерпел крах, когда не смог наладить отношения Англии с Австрией. И тут откуда-то вылез этот Питт. Вчерашний школьник, он каким-то образом сумел сдружиться с принцем Уэльским и предложил вариант с женитьбой наследника на Марии-Терезии…
— В общем, Австрия не придет, и в лучшем случае поддержит нейтралитет, ну а в худшем… — я так стиснул зубы, что, почувствовал во рту привкус мела. — Франция тоже решит понаблюдать за происходящим со стороны, но, если все пойдет совсем плохо, Людовик вынужден будет вмешаться.
— Но, государь, Петр Алексеевич, зачем все это Англии? — Трубецкой озвучил сейчас мысли всех, присутствующих в этой импровизированной комнате.
— О, Англия сейчас занялась своим любимым делом, решением проблем путем стравливания двух соперников, чтобы отвлечь своего врага на совершенно не нужную ему войну. А в это время, они будут безнаказанно
щипать французов в их колониях. Потому что ни с кем, кроме Австрии, которая останется в стороне, Георг не будет связан никакими обязательствами, только выражениями «добрых» намерений, — я прикусил губу и прищурился. Как же жаль, что Вашингтон еще не родился. Я бы с удовольствием сейчас поспособствовал развитию американской независимости. Помогал бы, чем мог, так бы проникся идеей независимости колоний: деньги, боеприпасы, да хоть хлеба бы борцам за светлое американское будущее давал, лишь бы Георг поимел такие проблемы, что в воздухе бы переобулся, сволочь. А что если… Я обвел взглядом сидящих передо мной очень уставших, но выполнивших возложенные на них миссии сполна, людей. Кто сказал, что Американские колонии имеют недостаток в патриотах? Там ведь такой сброд собран, что война за независимость — это всего лишь вопрос времени и мотивации. И вполне можно не ждать появления на свет Вашингтона, можно ведь и создать его. Извини, старина Джорджи, но не быть тебе однодолларовой купюрой. И я не только Георга отвлеку от этой старинной англосакской забавы, кою он намерен провернуть на моей стране! Я отвлеку местных патриотов от Калифорнии, которая пока что еще совсем и не Калифорния. Главное сейчас — это отправить моих диверсантов в Америку, набив им карманы золотом и очень тщательно объяснив их задачу первых революционеров в этой еще пока полудикой стране. А параллельно нужно успеть отправить экспедицию Беренга, которому придется налегке пока идти, главное выскользнуть из Балтики до того момента, когда англичане перекроют все отходы своими корытами. Я еще раз обвел взглядом моих соратников и тихо произнес. — Не время отдыхать, вставайте. Своих мертвецов мы потом оплачем. Сейчас нам важно как можно быстрее попасть в Кронштадт.Глава 7
Война началась довольно буднично, я бы даже сказал скучно и почти без огонька. Началась она с недоразумения, которое, ежели бы все шло по-другому, вызвало, вероятно, дипломатический скандал. Его быстро замяли бы, я принес бы извинения пострадавшей стороне, возможно даже в денежном эквиваленте, и постарался бы забыть об этом недоразумении, а возможно и вспоминал бы его, сидя по вечерам с детьми, рассказывая им истории о своей достаточно бурной молодости. А рассказать было о чем. Но если начало было даже местами курьезное, то вот продолжение, и самое главное окончание этого инцидента…
— Государь, Петр Алексеевич, его высочество Фридрих Гогенцоллерн, по вашему повелению прибыл, — Митька говорил вполголоса, стараясь не нарушить мою концентрацию, а то не дай Бог рука дрогнет, и куда ломиться будем?
— Пускай заходит, только тихо, — я закрыл крышку и принялся запаивать с помощью холодной сварки предварительно очищенные поверхности. Дверь открылась, и в комнату вошел Фридрих, тяжело опирающийся на трость — нога еще не срослась как следует и причиняла ему множество неудобств. Подойдя к столу, на котором я работал, он сел в отдаление, и с любопытством смотрел на создание морских мин. Конечно, это были не те мины, которые я изучал уже работая в своем НИИ, но что-то очень близкое. В условиях приближающейся войны, я плюнул на все условности и «создал», точнее доказал существование электричества и натыкал носом в его повседневное использование Эйлера, увязавшегося за мной, и которому предстояло обеспечить меня связью хотя бы в районе театров боевых действий. Потом тому же Эйлеру я сунул под нос труды католического священника Дезагюлье, в которых он пытался возродить методы холодной сварки металлов, известные еще древним эллинам, и, нагло заявив, что вычитал процесс изготовления мин в древнем китайском трактате, на самом деле используя наработки Павла Шиллинга, еще не родившегося, у которого я мысленно попросил прощения, предпринял попытку изготовить первый фугас. У меня получилось, и я расширил его действие, поместив внутрь, кроме всего прочего колбы с «греческим огнем». Доказать, что это сделано не китайцами было невозможно, цинцы постарались в уничтожение китайского наследия, не всего, разумеется, но очень многого, так что как только я понял, что на них можно валить половину новинок, выдавая за хорошо забытое старое, я тут же принялся за дело.
— А нечто подобное можно создать для сухопутных войск? — спросил Фридрих, когда мы с Митькой осторожно поместили мину в ящик, набитый соломой.
— Можно, это даже проще, — я кивнул, — но это уже не благородное искусство войны, а нечто гораздо большее, — я отвечал, глядя, как Митька заколачивает ящик. Кстати, ящик — это тоже было мое изобретение. Когда я увидел, сколько леса остается на верфях догнивать, то меня чуть инфаркт не долбанул. Бросив в сердцах, что хоть на ящики пускай отдают, а остатки на туалетную бумагу, лишь бы отходов я никаких здесь больше не видел, я ушел, кипя от праведного гнева. Какого же было мое удивление, когда ко мне заявился некто Рединсон Яков Соломонович, владелец каких-то не слишком крупных мастерских, которого пропустили ко мне, потому что он настаивал на том, что хочет выполнить мой приказ, но не знает, как это сделать, а верфи просто смели все до соринки и притащили ему во двор, так что ему пройти по этому двору теперь никак невозможно. В общем, мне стало любопытно, и я приказал его впустить, тихо охреневая, когда уже немолодой и очень хрестоматийный еврей попросил популярно объяснить, что такое ящики и туалетная бумага. Ну, то есть бочками пользовались в самом их бесконечном разнообразии, а вот до ящиков, простых и не слишком крепких, но в которых можно перевозить продукцию, да и кое-что хранить, чтобы не испортить и не деформировать, почему-то очень нескоро еще догадались бы самостоятельно, хотя, казалось бы, что в этом такого? А вот значит было что-то этакое.