Натюрморт с дятлом
Шрифт:
Бернард недоумевал. Ему не хватало острых ощущений. Неужели всем пришлось прекратить веселье только потому, что война закончилась?
Из-за Монтаны Джуди пещеру за водопадом стерегли копы, и Бернард залег на дно в Сиэтле. Он устроился барменом в заведении, куда в свободное время частенько заглядывали полицейские. Иногда в бар набивалось по нескольку дюжин копов, и соседство с ними вносило некоторое разнообразие в пресную жизнь Бернарда, так сказать, приятно щекотало нервы. Он наливал дешевый бурбон и ждал удобного случая.
Тогда-то в одной из ведущих газет либерального толка и появилось открытое обращение к Бернарду. Некий журналист просил его об интервью и обещал соблюсти строгую конфиденциальность. Все было по-честному. Журналист оказался мужественным и неподкупным человеком. Он добивался амнистии для диссидентов вроде Бернарда. Он говорил, что Бернард уже достаточно настрадался. Он говорил, что жизнь
«Ха-ха».
Так бесцеремонно начал свой ответ Бернард.
«Ха-ха. Жертва? Разница между преступником и бунтарем заключается в том, что преступники на самом деле часто оказываются жертвами, а бунтари – никогда. Отказ становиться жертвой – первый шаг к превращению в бунтаря. Те, кто нарушает закон из алчности, отчаяния или желания отомстить, – жертвы. Те, кто отвергает законы общества из желания заменить их своими собственными, – жертвы. (Я имею в виду революционеров.) Мы, бунтари, всегда стоим над законом. Мы не просто преступаем букву закона – это делают многие бизнесмены, большинство политиков и практически все копы, – мы попираем дух закона. В каком-то смысле мы живем вне общества. Если у нас и есть общая цель, эта цель – поменяться ролями с самой природой общества. Добиваясь успеха, мы увеличиваем процент радости во Вселенной. Мы поднимаем его даже когда проигрываем.
Жертва? Мне больно, когда я думаю об отвратительной войне во Вьетнаме, но эту же боль многие испытывали и до меня. Когда война превращает целые народы в сомнамбул, бунтари не объединяют усилий с будильниками. Бунтари, как и поэты, перекраивают кошмары. Эта работа окрыляет. Годы войны были самыми замечательными в моей жизни. Я рисковал шкурой не для того, чтобы выразить протест против войны, я делал это ради забавы. Ради красоты!
Я обожаю магию ТНТ. Как красноречив его язык! Его гулкий рокот и громовые раскаты звучат почти так же сочно, как чувственные вздохи самой Земли. Серия взрывов в удачно выбранный момент подобна густому басу землетрясений. Впрочем, при всей звучности речи бомба произносит лишь одно слово: «Сюрприз!» – и тут же сама себе аплодирует. Я люблю жаркие ладони взрыва. Я люблю ветерок, впитавший дьявольский запах пороха (он так похож на ангельский аромат любви). Мне нравится смотреть, как высокие сооружения медленно оседают от взрыва, плавно рассыпаются, роняют кирпичи, будто перья; стены тают в воздухе, угрюмые фасады начинают широко ухмыляться, опоры содрогаются и устало говорят: «На сегодня хватит», и вихрь огромного воздушного цунами уносит прочь тонны тоталитарного хлама. Я обожаю эту драгоценную долю секунды, когда оконные стекла вдруг приобретают упругость и надуваются пузырями, как жевательная резинка перед хлопком. Я люблю, когда общественные здания наконец-то становятся общественными и распахивают свои двери людям, всем живым существам, всей вселенной. Эй, детка, заходи! И еще мне нравится последняя струйка дыма.
Мне по вкусу незатейливые мифы о бунтарях. Я в восторге от сознательного романтизма бунтарей, их черных одежд и безумной улыбки. Мне нравится, что бунтари пьют текилу и едят бобы. Мне нравится, что приличные люди произносят слово «бунтарь» с кривой усмешкой, а молоденькие барышни – с трепетом. Лодка бунтаря плывет против течения, и мне это по душе. Бунтари справляют нужду в тех же местах, что и барсуки, и это здорово. Бунтари очень фотогеничны, и мне это нравится. «Когда закон наступает на горло свободе, свободны лишь бунтари». Эту надпись я видел на стене в Анакортесе и готов под ней подписаться. Карты, нарисованные бунтарями, открывают путь к сокровищам бунтарей, и я просто без ума от этих карт. Бунтарь не хочет ждать, пока человечество станет лучше, он живет так, словно этот день уже наступил, и больше всего мне нравится именно это.
Жертва? Ваше письмо напомнило Дятлу, что он – Дятел Благословенный. Вы посочувствовали моему одиночеству, беспокойству и периодическим сомнениям в том, кто я есть. Отчасти ваше сочувствие обосновано, и я
выражаю вам свою глубокую признательность. Однако не заблуждайтесь. Я – самый счастливый человек в Америке. В своих барменских карманах я до сих пор ношу спички, и пока у меня есть спички, всегда найдется и фитиль, а значит, ни одна стена не может считаться крепкой. И пока угроза стенам существует, мир не стоит на месте. Бунтари – это консервные ножи в супермаркете жизни».28
Правда ли, что в истории была такая нелепая эпоха, когда юные девицы роняли платочки – надо полагать, предназначенные исключительно для украшения (из дорогих тканей, отделанные кружевом, надушенные, без единого сопливого пятнышка) – ради того, чтобы познакомиться с джентльменом, который обязан был его поднять? Может, это все и выдумки, но фраза о «барменских карманах» слетела с уст Бернарда на бульвар его интервью с той же деланной небрежностью, с какой благородная девица роняет на мостовую батистовый платочек. Бернард давал своим преследователям маленький намек. Просто чтобы было поинтересней. Не исключено, что намек был понят, но свору гончих к логову зверя этот след не привел. Несмотря на пару-тройку опасных моментов – например, когда пьяный посетитель облил Бернарда пивом и у того прямо на глазах двадцати полицейских потекла с волос краска, – прикрытие работало исправно. Шли годы, спички в карманах Дятла желтели и ломались, но даже в бездействии он утешал себя мыслями о том, как здорово будет, когда истечет срок давности по его делу и он сделает свой коронный выход на публику и припомнит ей все обиды. Потом, однако, случилось так, что он просто не смог смолчать, точнее, дал высказаться динамиту. А теперь, после небольшой осечки и всего за одиннадцать месяцев до красного дня в календаре, его вдруг арестовали. И не кто-нибудь, а ее королевское высочество принцесса Ли-Шери Фюрстенберг-Баркалона, бывшая чирлидер, изгнанная из команды, эколог без диплома, голубоглазая альтруистка, полногрудая отшельница, будущая императрица континента Мю, единственная из всех встречавшихся Дятлу женщин, чьи волосы пламенели так же ярко, как когда-то и его собственные.
Он вовсе не собирался сдаваться без боя.
29
– Ага, так это ты. Мне следовало догадаться.
– Польщен, что ты меня запомнила.
– Человек, который говорит «ням»…
– Только в нужные моменты.
– …и взрывает отели, срывая самую значительную встречу умов бог знает за сколько лет.
– Эта встреча гораздо важнее. В смысле, наша с тобой. Давай посидим где-нибудь, выпьем.
– Не смеши меня. Ты под арестом. Я отведу тебя прямиком в полицию.
– Предупреждаю: это будет нелегко. Преступники, задавленные чувством вины, частенько сдаются и разрешают надеть на себя наручники, а бунтари, совесть которых чиста, дерутся до конца.
Подобно тому, как в симфонии резко вступившие медные духовые забивают партии всех остальных инструментов, в душе принцессы взвизгнул страх, заглушая собой гнев и отчаяние – слаженный дуэт из первых тактов этого концерта. Ли-Шери обвела взором пляж, надеясь на подмогу. Несколько молодых людей, блондинистых, как в рекламе шампуня, и загорелых до цвета дерьма, заметили ее взгляд и принялись махать ей руками.
– От этих пляжных мальчиков помощи не жди. Их интересует только еда и серфинг. Вдобавок со мной им тягаться нечего. У меня черный пояс по хайку и черная рубашка в химчистке. Кстати, сегодня утром я встретил пришелицу с Аргона. Она заявила, что у моей ауры – цвет горелой резины. Я поблагодарил ее и сообщил, что черный цвет – мой любимый. Как и рыжий.
– Значит, ты тоже ее видел…
Ли-Шери замялась. Она впервые заметила, что Бернард одет в черные плавки, а на ногах у него – черные сандалеты. Интересно, где продают черные сандалеты? Принцесса была в растерянности. Поверх загара у нее выступили мурашки, отчего ее кожа стала напоминать забрызганную кровью булыжную мостовую, если смотреть на нее с высоты птичьего полета. Ли-Шери чувствовала себя улицей в разгар Французской революции.
– Хулиетта, приведи сюда полицию, – обратилась она к скелету в бикини, хотя отлично знала, что на пляже не осталось ни одного полицейского (всех их бросили на расследование взрыва) и что Хулиетта все равно не понимает ни слова.
– Тебе не о чем беспокоиться, я не причиню тебе вреда. Я рад, что мы с тобой уже почти подружились. Я хотел смыться с Мауи сразу же после «бум-бума», – Бернард хитро подмигнул Хулиетте, – но увидел тебя.
Это было правдой. Старый приятель Дятла, контрабандист с материка, который теперь выращивал марихуану на побережье Коны, обещал тайком переправить его в Гонолулу на своем пиратском корабле. Несмотря на то что взрыв произошел раньше времени, судно могло выйти в понедельник утром, если бы Дятел того захотел.