Процветай

Сентябрь

Мы открыли «Superheroes & Scones» на прошлой неделе.

За три часа до того, как мы распахнули двери, нам пришлось оградить тротуар веревкой, чтобы сдержать очереди и вереницы людей снаружи. С тех пор толпы не утихают. Самое ужасное: мы почти не продаем комиксы. Люди покупают чашку кофе и усаживают свои задницы за столики, ожидая увидеть Лили или меня.

Мы — товар на витрине.

Последние две недели Лили провела в доме в Принстоне, прячась от оживившихся СМИ. Я пригласил её на обед, и она придумала какую-то отговорку насчет учебы. Но я знаю, что она сидит и смотрит залпом какое-то телешоу.

Сейчас я не обращаю внимания на Райка и Коннора, последний из которых принимает наши напитки от официантки. На ней разноцветное сомбреро. Очевидно, у какого-то ребенка был двенадцатый день рождения, поэтому они пели ему по-испански и трясли маракасами. Мальчик выглядел очень счастливым.

Я сосредотачиваюсь на своем мобильном телефоне и пишу Лил.

Я проверю Netflix, когда вернусь домой, нажимаю «отправить», не уточняя. Она поймет, к чему я клоню.

Она быстро отвечает.

Лили: Да пожалуйста. Я учусь :P

Ло: Ты только что показала мне свой язык?

Лили: :P

Хотя это и мило, но смайлик — это её способ уклониться от ответа. Я бы хотел, чтобы она была здесь. Легче понять, что в её голове, когда я вижу её.

— Ты присоединишься к нам на обед, Ло? — спрашивает меня Коннор, в то время как официантка уходит, оставляя нам ещё чипсы и миску гуакамоле.

Я убираю телефон в карман и пытаюсь прогнать разочарование с лица. Это как постоянное дополнение, этот взбешенный взгляд, который я чертовски ненавижу. Я не могу от него избавиться.

Не знаю, как.

Мой взгляд перемещается на того парнишу в центре мексиканского ресторана, сидящего за столиком на десять человек, вокруг него, вероятно, вся семья.

Пока он открывает подарок, его мама собирает упаковочную бумагу и аккуратно складывает её.

Его отец фотографирует.

Я ненавижу всё в этом ребенке. Ненавижу, что он улыбается. Ненавижу, что его обнимают несколько человек. И ненавижу то, что я ненавижу его. Почему счастье других людей должно ощущаться так, будто кто-то бьет меня в живот?

— Ло, — огрызается Райк.

Я смотрю в лица своему единокровному брату и Коннору. Иногда они едва терпят друг друга, поэтому я удивлен, что они выбрали сесть рядом друг с другом.

— Я здесь, не так ли? — резко говорю я и прислоняюсь спиной к своему деревянному стулу, пытаясь расслабить напряженные мышцы. Мы сидим в глубине помещения, подальше от пристальных взглядов и окон.

Никаких камер. Никаких папарацци.

Это дает мне большее ощущение сводобы, чем я могу объяснить.

— Физически ты здесь, — отвечает Коннор. — Но я предпочитаю стопроцентное внимание со стороны людей.

Райк отпускает невеселый смешок.

— Ты никогда не меняешься, да? Всё такой же нарцисс.

Я жую чипсы и говорю: — Я бы сказал выпендрёжник.

— И это тоже, — соглашается Коннор с растущей ухмылкой. — И что, что я люблю себя. Не многие люди могут похвастаться тем же — а очень зря.

Я жду, когда он обратит своё внимание на меня.

Но он смотрит в сторону сальса-бара, потягивая воду.

Я кладу в рот еще один чипс и пытаюсь расслабиться. Я не ставлю под сомнение ни черную рубашку Коннора, ни его дорогие часы, ни его волнистые идеально уложенные каштановые волосы. Парень собран, в отличие от моего брата, который, кажется, только что вылез из кровати: взъерошенные темно-каштановые волосы, небритая челюсть и футболка Пенсильванского университета.

Думаю, я нахожусь где-то посередине.

По крайней мере, надеюсь на это.

— Как Лили? — спрашивает меня Коннор.

— Как Роуз? — отклоняюсь я от ответа и тянусь за своим напитком. За водой.

— Занята. Взвинчена. Ты знаешь, что она теперь занимается организацией свадьбы, вместо Саманты?

— Да, — я в курсе. — Лили и её мама пока не разговаривают.

Не знаю, смогут ли они когда-нибудь наладить отношения. Всё настолько сложно, что я не уверен, что открытие линий коммуникации — это правильный шаг. Лили была уничтожена после того, как мама сказала ей, что она — полное разочарование.

Саманта всю жизнь защищала репутацию своей семьи, а её собственная дочь всё испортила.

Лили думает, что наш брак восстановит разрушенную связь между ней и её мамой, но я ни на что не рассчитываю. Мне очень не хочется видеть лицо Лили, когда она поймёт, что её мама всё ещё таит в себе глубоко укоренившуюся обиду.

Поэтому я веду обратный отсчет до нашей июньской свадьбы, испытывая лишь страх.

Коннор открывает рот, и я его прерываю.

— Ты уже снял пояс целомудрия со злой ведьмы? — спрашиваю я, перенаправляя разговор на его отношения. — Или он всё ещё на месте?

— Роуз всё ещё девственница, — говорит он так, будто это его нисколько не беспокоит. Он в отношениях с ней уже почти целый год, и они почти ничего не делали, по крайней мере, из того, чем Лили и Коннор поделились со мной. Роуз — она не рассказывает мне ни малейшей детали, хотя и ожидает, что я буду афишировать свои. Просто чтобы убедиться, что я не препятствую выздоровлению ее сестры.

Чего я и не делаю.

Я беру чипсы из корзинки, ожидая, пока острый соус пропитает мои куриные тако.

— Следи за её ногтями. Я бы очень не хотел, чтобы она испортила твоё милое личико.

— Я не боюсь Роуз, но спасибо за беспокойство, дорогой, — он подмигивает.

Я прикасаюсь к своему сердцу.

— В любое время, любовь моя.

Райк закатывает глаза и еще больше сползает на своем стуле, задумавшись.

— Может, оставите это на потом, когда меня не будет рядом? — говорит он.

— Гомофоб? — спрашиваю я, макая чипсы в сальсу. Я не ожидал, что мой брат может быть таким.