Развод. Между нами только ненависть
Шрифт:
Расстегивает пару пуговиц под воротом рубашки.
Когда он энергично и резко встает из глубокого кожаного кресла, я вся вздрагиваю и с трудом сдерживаю в себе желание заползти под бильярдный стол.
Мой Маркуша, которому я покупала глупые новогодние тапки с мордами плюшевых оленей, больше не похож на домашнего уютного мужа, который пьет по утрам кофе из пузатой кружки в форме толстого рыжего кота.
Да, кружку эту я тоже покупала. Она мне показалась забавной.
Господи, что же я за дура-то была, и я ведь приглядела еще один сомнительный подарочек любимому мужу.
Барабанная
Я сижу с круглыми глазами, а Марк шагает ко мне. Останавливается и смотрит сверху вниз.
— Если ты так жаждешь развода, моя милая, то… — он усмехается уголками губ, — умоляй.
Он не шутит.
У меня вздрагивают ресницы.
— Я же должен понять, насколько ты серьезна в своих намерениях, — его голос ровный, — женщины ведь такие нелогичные загадки, да? Она может говорить одно, но подразумевать другое. Нет — это да, а да — это нет, а мы, мужики, такие примитивные… Мы же все эти ваши игры не понимаем. Вот ты говоришь, что у меня другая женщина, но а вдруг это крик о твоей любви и желании остаться?
— Это не так… — шепчу я.
Улыбается, выдерживает паузу и прищуривается:
— Я не чувствую твоей искренности. Может, ты все-таки за то, чтобы наша семья сохранилась?
— Нет… Отпусти меня…
— Все еще не чувствую твоего искреннего желания нашего развода. Кажется, ты просто в очередной раз кокетничаешь.
— Марк, зачем ты так…
— Точно кокетничаешь, — его глаза недобро вспыхивают.
— Нет! — в отчаянии взвизгиваю я и прячу лицо в ладонях, — нет… господи… нет… остановись, прошу…
Я подбираю под себя ноги и переношу вес на колени.
— Прошу, — отрываю ладони от лица и поднимаю взгляд на Марка. Выпускаю новые слезы. Кожу щиплет от соли. — Я тебя боюсь… Я хочу развода… Прошу, отпусти…
По телу вновь прокатывается сильная дрожь страха, когда он просовывает большой палец за пряжку ремня и расслабляет руку.
Он наслаждается моментом, и если я затяну свою мольбу о разводе и свободе, то он потребует от меня уже не слов.
Я должна быть жалкой, а не покорной и возбуждающей. Очень тонкая грань, и в случае если мой вздрогнувший голос зацепит его мужское начало, то он не пожалеет меня.
Заставит открыть рот не для жалобных слов.
— Умоляю, Марк, умоляю, — я больше не сдерживаю в себе жалкие громкие всхлипы, ручьи слез, потому что в них мое спасение.
Гордыня, дерзость и сопротивление спровоцируют Марка.
— Это же конец, Марк, — сквозь рыдания говорю я, — дай мне уйти… умоляю…
Его надо удержать в презрении и отвращении ко мне. Только тогда есть шанс вырваться из этого дома.
Он должен увидеть, что я уже сломлена, и что ломать во мне нечего. И учить покорности нет смысла, ведь я приняла его условия и жестокие правила.
— Страшно тебе, мышонок, — тихо и с угрозой говорит он и присаживается передо мной на корточки.
Обхватывает мои запястья и убирает мои руки с лица. Заглядывает с жуткой ухмылкой в глаза. Я позволяю себе громко и отвратительно шмыгнуть. Лучше так, чем потом давится похотью Марка, который не станет сдерживать себя.
— Страшно, значит, — мягко сжимает мою левую ладонь, затем разворачивает ее
к себе внутренней стороной.Задерживаю дыхание, когда он, вглядываясь в мои глаза, начинает мягко массировать мои пальцы начиная с запястья.
— Выдыхай, — он скалится в улыбке, — я женщинам пальчики не трогаю.
А у меня не получается выдохнуть. Я оцепенела в страхе.
Кладет мою ладонь на свою, а затем медленно ее поглаживает, не отрывая взгляда от моего лица:
— Значит, ты уяснила, что я не приветствую никаких скандалов?
Киваю. Хочу вытянуть мою руку из его руки, но он крепко сжимает ее, сердито нахмурившись, и я опять замираю.
Он касается моего безымянного пальца, и в следующее мгновение медленно, миллиметр за миллиметром, стягивает обручальное кольцо, продолжая всматриваться в мои глаза.
— Значит, обещаешь, что будешь умницей-бывшей?
— Да… я тебя поняла… — между лопаток от его низкого шепота бегут мурашки. — Я буду умницей-бывшей.
Стягивает кольцо с кончика пальца, задумчиво разглядывает его несколько секунд и поднимается на ноги.
Прячет кольцо в карман брюк и шагает к стеллажу с киями. Открывает стеклянную дверцу и коротко говорит:
— Свободна.
Глава 10. Не будь дурой
— Дима, я тебя очень прошу, — разворачиваю сына к себе за плечи и заглядываю в его недовольные глаза, — поехали со мной. Тебе тут нельзя оставаться.
Может быть, я зря сейчас пытаюсь сына уговорить поехать со мной, потому что я нарушаю правила “хорошей почти бывшей жены”, но разве я могу оставить мальчика с таким психованным уродом?
— Дима…
— Мам, отстань, — отмахивается от меня.
Встает с кровати с планшетом и садится за стол, буркнув:
— Я же сказал, что я никуда не поеду.
— Ты его боишься, да? — шепотом спрашиваю я. — Боишься? — тяну к нему руку. — Милый, мы что-нибудь придумаем. Слышишь? И он согласен тебя отпустить, если ты сам примешь такое решение.
— Ты меня не слышала? — поднимает на меня колючий взгляд. — Я остаюсь с папой.
— С ним быть опасно…
Дима вскидывает бровь и смотрит на меня, как на дуру, и меня опять начинает трясти, но уже не от страха, а от обиды.
— Ты же видел, он меня… ударил… он не в себе.
— Ты достала орать, — Дима кривится. — Он тебя просил не кричать. Несколько раз, мам.
— Ты не понимаешь…
— У тебя даже щека не покраснела, — Дима откладывает планшет.
Разминает плечи, а потом, глядя мне прямо в глаза, сам себя бьет по правой щеке, которая незамедлительно краснеет.
Скрещивает руки на груди:
— Как-то так, мам.
— Ты зачем себя ударил? — в растерянности шепчу я.
Глупый вопрос, ведь я прекрасно поняла, что хотел мне донести сын: Марк дал мне слабую пощечину, а я, дура и истеричка, зря развожу трагедию. Щека же не покраснела.
— Дело не в силе, а в унижении, — пытаюсь оправдаться. — Так нельзя.
— Как и кричать, — Дима пожимает плечами, — обзываться. Что, мам? У меня, знаешь, тоже есть в классе такая же истеричка, которая прыгает на пацанов, обзывается и считает, что раз она девка тупая, то ей можно раскрывать свою хлеборезку без повода.