Сабля Лазо

— Хорошо, — кивает Тимка. — С тобой бы хуже было.

— Пошто хуже?

— Хилый ты, — уклоняется Тимка.

— Хилый? А кто на печке лежит?

— Говорю тебе: купались.

Тимка по Кирькиным глазам видит: не все сказал Губан, что-то еще на языке вертится.

— Что еще знаешь, Кирька?

— Пещеру нашу обокрали! — выпаливает Губан. — Мешок с сухарями утащили, инструмент взяли, гамак твой изломали.

Говорит Кирька, а глазами туда-сюда юлит. Не верит ему Тимка: никто не мог залезть в пещеру, кроме самого Губана. Ишь, как зыркалы рыскают, будто кошкин хвост перед прыжком.

Жалко Тимке продукты, все трое по капле собирали. Сухари были в мешке, рыба вяленая, котелок картошки. Соль, спички. На всякий случай, если бежать куда придется.

— Мешок-то, Кирька, просушить надо, — невзначай намекает Тимка.

— Само собой, — соглашается Кирька. — Погодь, какой мешок?

— Попался ты, Кирька, как заяц в петлю, — сердится Тимка. — Вот что, Губан: завтра положи все на место. На войне предателей к стенке ставят. Мы с тобой по-другому расправимся: камень на шею и — в Тургинку. Раков кормить.

— Я... я... Что ты, Тимка? — заикается Кирька. — Честное слово, честное...

— Стоп, Кирька! — морщится Тимка. — Не давай честного слова. Я на тебя зла не имею, я сегодня добрый. Иди к Павлинке, расскажи ей все. Как она решит, так и будет.

— Иди сам, если надо! — краснеет Кирька. — Тоже мне, командир полка... Плевал я на вас обоих! Говорю, не брал — значит не брал!

— Хорошо, Кирька Губанов! — сурово говорит Тимка. — Будем судить тебя по законам военного времени. Можешь идти... Хотя... стой! Вместе пойдем!

Вместе — еще хуже. То один поет, а то в два голоса закричат: «Ты понимаешь, Кирька Губанов, что такое воровство? Воровство — есть тоже предательство. По законам военного времени...»

Дались им эти законы.

Губан сердито хлопает дверью, выскакивает на улицу. Надо ж так опростоволоситься! Хитрый смекалинский, на слово поймал: «Мешок-то, Кирька, просушить надо!..» Цена твоему мешку — копейка в базарный день.

А у Тимки свой план. Тетка Дарья про офицера сказала? Сказала. Авось там что-либо про семеновцев узнать можно.

Пулей слетает Тимка с печки, будто вовсе спина не болела. Лицо сполоснул, вихры пригладил, догнал Кирьку за воротами.

— Ладно, не скажу Павлинке про мешок, не кисни.

ВАХМИСТР БРЯНЦЕВ

Брянцев появился в Межгорье ночью. В селе пока ни белых, ни красных. Слышал он, что будто ершовцы на Лосином Ключе стоят, полк формируют. Затем и послал его Семенов — проверить все до точности.

Брянцев в Забайкалье — залетная птица. Одногодки они с атаманом Семеновым, в одном полку в Петрограде служили, бок о бок рабочих расстреливали. Семенов — забайкальский казак, а Брянцев — тульский уроженец, из господ.

Хозяйство вахмистр имел не меньше копачевского: семь лошадей, двенадцать коров, дом пятистенный. Перед самым разором две жнейки-лобогрейки купил. До десяти батраков на поля выгонял. А пришло время — все в один день сплыло, сам едва спасся.

Пригласил Брянцев купца Козулина, попа Григория, еще двух-трех казачков-богатеев. Судили-рядили, план составили. Первым делом разузнать надо: много ль красных в Лосином Ключе и когда они наступать думают. Второе дело тоже важное: переловить в селе всех, кто помогает красным.

А когда бои начнутся, все зажиточные казаки должны на коней сесть.

Вчера еще Брянцев хотел из села выехать, да запил не вовремя. Глушит самогон и глушит. И поп отказался, и купец не может тягаться с вахмистром. Один Копач марку держит.

В то время, когда Тимка с Кирькой во двор вошли, Брянцев с Копачом в избе сидели. Тимка было в сенцы, да ничего не вышло: на запоре они, и кобель спущен.

Кобеля Тимка не боится, а с запором ничего не сделаешь. Разве щепочкой крючок подцепить?

Тимка иногда делал так, когда Павлинка одна дома оставалась. Закроет сенцы на крючок, а он щепочкой раз — и вот он, как из-под земли.

Тогда, конечно, проще было — ни отца в избе, ни матери. А сейчас вон как бубнят, спорят, похоже...

— Что ты там? — шепчет Кирька. — Дома, што ль, никого нет?

— Угадал. Видишь, двери на запоре. Пошли, в другой раз как-нито.

— А што там гудет, Тимка?

— Самовар, наверно.

— Ври да не завирайся, — шмыгает носом Кирька. — Хозяев нет, а самовар гудет? Ищи дурачка, это Копач с вахмистром разговаривает.

Вот тебе и раз! Кирька тоже знает. Интересно, спрашивает, о чем они там? Может, планы какие строят?

— Иди послушай, — советует Тимка. — Если спина чешется. Мне неинтересно.

— У тебя ж отец в красных.

— Ну и что?

— Значит, интересно. Может, они шлепнуть его хотят.

Глупый Кирька, а соображает. Вот и пусть сам идет. Если поймают, какой с него спрос? Надают по шее, отпустят. А если я попадусь...

— Не могу, Тимка, — мнется Кирька. — Я, знаешь, какой стеснительный...

— Стеснительный? Скажи лучше — трус.

— А ты храбрый?

— Мое дело.

— Покажи.

— Покажу.

— Не покажешь, не покажешь!

— Хорошо, Кирька Губан, — бледнеет Тимка. — Стань у ворот, смотри в оба. Чуть што — свисти. Если сбежишь, — он сжимает кулак, — нанюхаешься.

Согнувшись, Тимка шмыгает мимо окон, отыскивает щепочку потоньше, на цыпочках поднимается на крыльцо. Глухо звякает крючок, совсем глухо, едва слышно. Чуть-чуть приоткрывает Тимка дверь, боится, как бы не скрипнула.

Нет, не скрипнет копачевская дверь, надежно смазаны петли. Нередко приходится открывать их ночью нежданным гостям вроде Брянцева.

Теперь и пролезть можно. И снова на крючок закрыться. А в случае чего — в сенцах спрятаться. Они у Копачей такие — вся смекалинская мазанка войдет.

На этот раз Тимке везет отчаянно. Кто бы мог подумать — вторая дверь — из сеней в комнаты — приоткрыта. Жарко, стало быть, Копачу с Брянцевым. Сидят они в «зале», в передней комнате, самогон пьют, огурцами с капустой заедают. Брянцев молодой, очки на цепочке держатся. Голова в завитушках, кудрявее, чем у барана.