Сдаёшься?
Шрифт:
«Спокойно и просто мы встретились с вами…» — пела чаще других песен Инесса Станиславовна за шкафом, и ей тихо вторили звуки рояля. Песни, которые она пела, были все о любви. Эти песни озадачивали нас.
Едва заслышав их, мы замолкали, останавливали игру и напряженно вслушивались во что-то чужое, смутное, скрытое от нас, что звучало в словах и мелодиях этих песен. Слова всех этих песен мы, конечно, уже очень скоро знали наизусть, но сами никогда не пели.
Вообще вся наша тогдашняя противоречивая детская жизнь яснее всего, наверное, обрисовывается четырьмя типами песен, которые мы тогда хорошо знали.
«У дороги чибис, у дороги чибис, он кричит, волнуется, чудак», — громко распевали мы на три голоса в пионерском хоре.
«…и
«Так же одиноко-о ду-у-б стоит высокий…» — фальшивыми фальцетами заводили наши кормильцы матери в редкие для них праздники после рюмочки красненького.
«Спокойно и просто мы встретились с вами…» — пела за шкафом Инесса Станиславовна.
Бабки, сидящие в наших темных дворах на бревнах и пустых ящиках, наши бабушки, пронзительными взглядами исподлобья глядели вслед шуршащей юбке Инессы Станиславовны и шушукались, что к ней «ходят».
Шушукаясь про Инессу Станиславовну, про то, что к ней «ходят», бабки сердито качали головами, как и тогда, когда судачили о своих невестках, наших матерях, что к ним «не ходят». Видимо, все же им, бабкам, матерям наших убитых отцов, нашим бабушкам, после смерти их сынов ничего больше на этом свете не нравилось.
К Люлиной матери действительно «ходили». Приходил к ней очень высокий сутулый седой мужчина с залысинами, с большим носом с горбинкой. На носу у него сияла золотая оправа пенсне, а под горлом топорщился черный лоснящийся бантик, — «кис-кис» — потешно называла его Люля. (Мы, конечно, не сомневались в том, что пенсне — из чистого золота; мы и парадные босоножки Инессы Станиславовны считали действительно золотыми, а тяжелую материю ее «королевской мантии» — настоящим серебром.) Звали его, как и Инессу Станиславовну, красиво и странно — Альберт Иннокентьевич. «Дядя Альтик» — называли его все мы вслед за Люлей.
Люля, оправдывая, очевидно, по-своему Инессу Станиславовну в наших глазах, постоянно твердила нам, что дядя Альтик — просто ученик ее матери. И все мы, едва завидев в нашем дворе его высокую сутулую фигуру, бежали за ним и кричали громким шепотом и вразнобой: «Старый, лысый ученик, покажи нам свой дневник!», готовые при малейшем повороте его головы броситься врассыпную, но, хотя из нашего трусливого хора до дяди Альтика не доносилось, наверное, ничего, кроме шипения, он никогда не оборачивался, а только убыстрял и убыстрял шаги и к Люлиному подъезду приближался уже почти бегом. Я думаю, что, помимо явного несоответствия его залысин, седых волос, пенсне и высокого роста нашему слову «ученик», мы бессознательно ревновали его к нашей тайной, добровольно избранной королеве, и этим в большей мере объяснялись наши жестокие с ним выходки, все же не свойственные нашей ватаге.
Подойдя к двери в их комнату, дядя Альтик не стучался, а как кошка скребся ногтями в дверь. Застав в комнате кого-нибудь из нашей ватаги, он сразу же начинал поспешно шарить по всем своим карманам, потом вытаскивал и совал каждому из нас и Люле по целой пригоршне каких-то зеленых, пахнущих микстурой конфет и исчезал за шкафом. Тотчас из-за шкафа появлялась красная Инесса Станиславовна и, присев на корточки перед Люлей, тихо просила: «Люлечка, душенька, ангел мой, побегай с детишками во дворе!» Люля послушно нас уводила.
«Спокойно и просто мы встретились с вами…» — слышали мы, спускаясь по лестнице, низкий грудной голос Инессы Станиславовны, и высокий голос дяди Альтика вторил ей под звуки рояля: «…как странно все это… как странно… как странно…»
И Люля впереди всех сбегала во двор по лестнице, и было заметно, что дядю Альтика она не любит.
И вот когда взрослый кожаный новый белый футбольный мяч, которым на большом собрании до войны за отличную работу и дисциплину премировали рабочего-стахановца, пропавшего на войне без вести, отца Рябы, на наших глазах
стал с тихим беззащитным сипением продавливаться и сжиматься, как обыкновенная пустая клизма, потому что Свинья, свалившийся опять нам на голову неизвестно откуда, вонзил в его белый лоснящийся бок по самую рукоять ржавое шило, маленькая худая девочка Люля, которую, если бы не ее кривые банты, лучше было бы называть Тихоней, выступила вперед и, уставившись на Свинью, громко сказала:— Свинья.
— Чего? — удивился Свинья. — А ну повтори, что ты сказала! Повтори! Повтори!
— Свинья. Свинья. Свинья. Свинья. Свинья, — сказала Люля.
Свинья посмотрел на нас. Мы сдвинулись теснее и молчали. Свинья выпустил из мяча оставшийся воздух, свернул его в трубку, положил трубку в свою продырявленную сумку, подошел и ударил Люлю кулаком в лицо. Люля заплакала. Из ноздри у нее узкой струйкой вытекла кровь, потекла по губам, по подбородку и закапала на большой белый бант под горлом. Мы молчали.
— Ну а теперь сдаетесь?! — выкрикнул нам Свинья.
И мы дружным хором ответили:
— Сдаемся, Орел! Физкульт-привет!
Свинья повернулся и пошел на помойный двор.
— Я стану с тобой драться, Свинья! — крикнула ему в спину Люля.
Свинья остановился, оглядел Люлю с головы до ног и громко засмеялся. Мы тоже засмеялись: Люля, размазывающая кулаком по щекам слезы и кровь, еле-еле доставала макушкой до подмышек Свиньи.
— В эту субботу я стану с тобой драться, Свинья! Я тебя победю! Нет — побежду! Я буду тебя побеждать, Свинья! — И Люля пошла домой, задрав лицо к небу, чтобы кровь из носа не капала на ее белый бант под горлом.
— Научись сперва правильно говорить, малявка! — крикнул ей вслед Свинья.
А мы на всякий случаи крикнули привычным хором:
— Сдаемся, Орел! Физкульт-привет!
Было бы гораздо приятнее написать, что если мы и не могли ничего сделать, чтобы помешать драке между Свиньей и Люлей, что, например, из-за неписаных Дворовых Справедливых Законов не могли пожаловаться на Свинью его матери, матери Люли или хотя бы своим матерям, то что уж по крайней мере мы отчаянно хотели, чтобы эта неравная, несправедливая драка не состоялась, и теперь даже кажется, что тогда могло быть только так и что иначе быть не могло. Потому что ведь уже с самого начала, когда Люля вызвала Свинью на драку (перед тем как уйти домой с разбитым носом), уже с самого начала никто из нас всерьез не думал, что когда-нибудь, в субботу или в понедельник, Люля может в драке одолеть Свинью.
А ведь Свинья бил и мучил каждого из нас, издевался над всеми нами, и мы, бесспорно, его ненавидели. К тихой же девочке Люле в кривой-косой одежде, которая часто угощала всех нас газированной водой с сиропом (иногда и с двойным), мать которой, певица Инесса Станиславовна, была нами добровольно, тайно избрана королевой, к девочке Люле мы все относились так, что, может быть, можно назвать словом «любили».
И все же так, как теперь кажется, должно было быть тогда — так тогда не было. Тогда мы все только того и хотели, чтобы драка между Свиньей и Люлей состоялась. Уже в тот же день, после того как Люля при всех нас вызвала Свинью на драку, мы все, сбившись в кучу на одном из чердаков, только и рассуждали, только и прикидывали, не помешает ли что-нибудь этой драке, не сказала ли Люля про драку просто так, от нечаянной свежей злости, и, опомнившись, не сделает ли завтра же вида, что ничего не помнит, и, с другой стороны, станет ли Свинья по-настоящему, «на всю катушку» связываться с «малявкой», ведь Свинья только и сделал, что засмеялся на Люлин вызов. Помню, как на следующий день, после того как Люля завела со Свиньей разговор о драке, мы все прыгали, смеялись и хлопали в ладоши, когда обнаружили в наших потайных от взрослых местах половинки тетрадных листков в клетку, приклеенных к стенам. По листкам красным карандашом крупно, аккуратно, без единой ошибки и помарки, очень красивым, конечно же Люлиным почерком было написано: