Сонник Инверсанта

Мне стало все ясно. Интеллигенция. Причем в финальной стадии своего умственного декаданса. Наверняка какой-нибудь доцент или как минимум кандидат. Отметил день рождения какого-нибудь Лобачевского и с непривычки сомлел. Это тоже было до боли знакомо, и ноги мои сами собой сошли с тропы. Придержав мужчину за плечи, я помог ему напялить на нос очки. Он мутно попытался сконцентрировать на мне взор и в два присеста родил:

– Пси… Псибо…

Смеяться не следовало. По себе знаю, иной раз в подобном состоянии одно слово – уже подвиг. А в его ученой головушке было наверняка тесно от многостраничных интегралов и дифференциалов, от пси и сигма констант.

– Соберись, кандидат! – я осторожно похлопал его по спине. – Домой, парень! Нах хаус, ферштейн? Тебе надо домой!

Голова его мотнулась, изображая понимание. Что и говорить, парень был головастый.

– Проваляешься тут ночь на травке, поясницу застудишь, – продолжал я стращать мужчину. – А в пояснице, считай, все самое важное – почки, селезенка, пузырь мочевой. Так что ноги в руки – и геен нах хаус!

– Дак ведь это… Ихь хабе, на-ко… – пробормотал этот полиглот и, оторвавшись от березки, робкими шажками вставшего впервые младенца заковылял по грешной земле.

– Нах хаус! – повторил я голосом доброго наставника, вмораживая эти слова в память кандидата, словно машинную программу.

На миг возникло искушение проводить человечка до дома, но тотчас нашлись и свои серьезные возражения. Во-первых, представилась дородная женщина в фартуке, поджидающая своего ненаглядного со скалкой в руке, а, во-вторых, на меня снова могли налететь лихие разбойнички, и в таком случае я просто подставил бы этого бедолагу под чужие пули. В общем пусть себе бредет, а там уж как судьба распорядится. Приведет в лоно семьи да еще в очках и с часами, значит, так тому и быть, – значит, хороший человек и есть у него наверху ангел-хранитель. А нет, так и я не сумею ничем помочь.

Отвернувшись от уходящего зигзагом кандидата, я вновь возвратился к собственным проблемам. Сторонние судьбы нередко преподносятся для сравнения – грешникам на зависть, праведникам на печаль. Вот и захотелось чуточку опечалиться, озадачить себя маленьким вопросом: плохой я человек или хороший? Потому что, если хороший, то не совсем понятно – почему на меня свалились все эти напасти? А если плохой, то что же такого ужасного я совершил?

Впрочем, проступков в моей жизни хватало. Те же учителя количеством не менее дюжины не раз и не два заявляли, что перед ними не просто маленький забияка, но самый настоящий садист. К слову сказать, искомые садистские наклонности во мне усматривали многие люди, хотя за все свои отроческие годы я не придушил ни одной кошки, не расстрелял из рогатки ни одного голубя и ни одного воробья. Я и на крики учителей предпочитал отвечать скорбным молчанием, отчего их начинало попросту трясти. Они срывались на визг, размахивали в воздухе указками и кулаками, а я продолжал безмолвно глазеть на них, что, вероятно, истолковывалось, как хамство высшего пилотажа.

Был случай, когда уже в студенчестве, нас за какую-то чепуху принялся разносить руководитель практики. Все дружно отпирались, кое-кто откровенно посмеивался, я же молчал и просто глядел на инженера, что довело его до высшей степени накала. Остановившись напротив меня и опасно раскрасневшись, он принялся читать мне мораль – да так грозно, что я почти уверился в скорой потасовке. Помню, даже мои друзья были крайне удивлены, что из всех студентов инженер выделил именно меня – самого скромного и молчаливого. Хотя, возможно, в чем-то он был прав. Не удостаивать собрата ответом – тоже по-своему жестоко. Оттого и сыпались на мою голову шишки от разновеликих начальников. Набычившись, я молчал, и мое молчание истолковывали, как надменную грубость.

Уже много позже я понял, что меня подводили глаза. Они от природы не умели лгать, не умели сохранять нейтральное свечение, и люди это, конечно, видели…

Споткнувшись, я чуть было не рухнул на землю. Пройдя еще несколько шагов, снова зацепился ногой. Присев, я пошарил рукой. Какой-то шутник, должно быть, сменив катушечный магнитофон на кассетный, пробежался по парку, петляя между деревьями, на ходу разматывая глянцевую ленту. Да и куда, прикажете, ее девать? Две больших катушки – уже километр. В данном же случае катушек, верно, хватало. Местами хитросплетение магнитной пленки напоминало гигантскую паутину. Уже начинало смеркаться, но эту поблескивающую мишуру было еще хорошо видно.

И вспомнился рассказ приятеля о растяжках, которые они с тщанием высматривали в джунглях чужой страны. Самое последнее дело – зацепить ногой такой проводок. Потому как не знаешь, что последует в следующую секунду – откуда и чем рванет. Если это обычная граната, то есть шансы нырнуть в кусты и отползти подальше, но чаще они натыкались на мины-лягушки или шариковые мины направленного действия. Первая умело калечила, вторая в состоянии была в один миг положить добрых полроты. Что и говорить – в сфере убиения себе подобных человечество достигло многих блистательных вершин, и неизвлекаемые мины превратились в первую беду любой войны – прежде всего потому, что гвоздили всех без разбора, начиная от любопытных детишек и заканчивая почтенной старостью. Пуля – дура, а мина – стерва, и, вдосталь покатавшись по горячим точкам, приятель стал первым из первых пацифистов, люто возненавидев политиков и генералов. Думаю, попади он ногой на такую пленочку, реакция его была бы соответствующей – нырок в сторону и очередь от бедра по кустам. У меня, по счастью, подобных рефлексов не было, – я не покатился кубарем по земле, не выхватил пистолетика и даже ругаться вслух не стал. Грудью, животом и ногами я продолжал переть вперед, словно бульдозер, разрывая хрусткую ленту. Я зверски устал и я хотел спать. А потому продолжал бездумное движение, подыскивая себе место для ночлега. Это было не столь просто, однако, в конце концов, подходящее место я все же нашел…

* * *

Полуразвалившаяся беседка с лавочкой обещала вполне приемлемый покой. Вечер был теплый, и замерзнуть я не боялся. Куда больше я боялся людей, – потому и навестил этот заброшенный парк, потому и забрел в самый отдаленный его уголок.

Мятый пиджак – первый признак неблагополучия, и потому свой пиджак я аккуратно снял, использовав в качестве одеяла. Под голову положил дипломат, и прежде чем начать ворочаться, при свете выскользнувшей из-за туч луны внимательно осмотрел свой боевой трофей.

Как всякий порочный мужчина, конечно же, я тяготел к оружию. Правда, похвастаться особым боевым опытом я не мог и даже времена, когда в школьном тире мы стреляли из «ТОЗ-8» и спортивного «Марголина», припоминались мне более чем смутно. Конечно, кое-какие журнальчики я на досуге почитывал, время от времени заходил в оружейные магазины, однако данная модель была мне совершенно незнакома. Пистолет оказался довольно компактным и весьма «ухватистым», что особенно ценится в среде фанатов пулевой стрельбы. Держать его было крайне удобно – и столь же удобно было целиться. На латунной пластине, украшающей пистолетную рукоять, я прочитал надпись «POLUCHI NAKA», не подсказывающую мне ровным счетом ничего.

Выщелкнув обойму, я сковырнул в ладонь оставшиеся три патрона и сокрушенно вздохнул. Сколько их тут было, оставалось только гадать, так как во вражий автобус я пулял щедро, выстрелов не считая. Калибр был примерно такой же, как у патрона АКМ, но самое занятное, на что я не обратил внимания в пылу бегства, это странный рычажок в передней кромке рукояти. Почти как у динамометра – жмешь, и что-то там в нутряном мирке убийственного механизма складно перещелкивает. Покрутив пистолетик в руках и пару раз почесав в затылке, я, в конце концов, догадался. Загадочный «POLUCHI NAKA» был наделен самовзводом, но совершенно нестандартного образца. Не надо было оттягивать затвор или взводить курок тыльным рычагом, – стреляющий просто стискивал рукоять и тем самым досылал патрон в ствол. Далее срабатывала простейшая автоматика. Смешно, но маленькое открытие меня несколько утешило. Нет, братцы, не походил я на умалишенного! В корне не походил!…

Заснуть на уличной скамье – дело не самое простое. Особенно для человека, испорченного отечественными матрасами и простынями. А потому, несмотря на всю свою усталость, я час или два безуспешно ворочался, пытаясь выключить зрение и мозг. Увы, организм упрямо продолжал бодрствовать, и, вздрагивая от шагов полуночников, я поднимал голову над деревянными перилами, напряженно всматривался в жидкие сумерки. Тишины, кстати сказать, не было, – то и дело где-то похрустывали ветки, звенело стекло и доносились чьи-то смешки. Иногда к самому уху подлетала компания комаров, и тогда мне становилось совсем невмоготу.