Свет золотой луны (сборник)
Шрифт:
– Что это такое? – заинтересовались мужики.
– «Прод» – означает продукты, ну, знамо дело, что самый главный продукт – это хлеб, вот они его и будут «разверстывать», в городах-то жрать нечего.
– Что значит «разверстывать»? – взволновались мужики, нутром чувствуя в этом слове уже что-то угрожающее.
– Означает это, что весь хлебушек у мужиков отнимать будут.
– А если я, к примеру, не захочу отдавать? – горячился Савватий. – У самого семеро по лавкам – чем кормить буду? Семенным хлебом, что ли? А чем тогда весной сеять?
– Да тебя и не спросят, хочешь или не хочешь,
– Спрятать хлеб, – понизив голос, предложил Кондрат.
– Потому и «разверстка», что развернут твои половицы, залезут в погреба, вскопают амбары, а найдут припрятанное – и рас стреляют, у них за этим дело не станет.
– Сегодня-то вряд ли они приедут – праздник, а завтра надо все же спрятать хлеб, – убежденно возразил Савватий.
– Это для нас праздник, а для них, супостатов, праздник – это когда можно пограбить да поозоровать над православным людом. Но сегодня, думаю, вряд ли, вон метель какая играет, – подытожил встревоживший мужиков разговор Ники фор.
Тихо сидевшая до этого матушка Авдотья всхлипнула и жалобно проговорила:
– От них, иродов безбожных, всего можно ожидать, говорят, что в первую очередь монахов да священников убивают, а куда я с девятью детишками мал мала меньше? – Матушка снова всхлипнула.
– Да вы посмотрите только на нее, уже живьем хоронит, – осерчал отец Петр. – Ну что ты выдумываешь, я в их революцию, что ли, лезу? Службу правлю по уставу – вот и всех делов. Они же тоже, чай, люди неглупые.
– Ой, батюшка, не скажи, – вступила в разговор просфорница, солдатская вдова Нюрка Востроглазова. – Давеча странница одна у меня ночевала да такую страсть рассказала, что не приведи Господи.
Все сидевшие за столом повернулись к ней послушать, что за страсть такая. Ободренная таким вниманием, Нюрка продолжала:
– В соседней губернии, в Царицынском уезде, есть село названием Цаца. Конница красных туда скачет, батюшке и говорят: «Беги, отче, не ровен час до беды». А он отвечает: «Стар я от врагов Божьих бегать, да и власы главы моей седой все изочтены Господом. Если будет Его святая воля, пострадаю».
– И что? – чуть не шепотом спросил Савватий.
– Да что еще, – как бы удивилась вопросу Нюрка, – зарубили батюшку, ироды окаянные, сабелькой зарубили, вот.
– Страшная кончина, – сокрушенно вздохнул отец Петр и перекрестился. – Не приведи Господи.
Степка, тоже перекрестившись, прошептал:
– Блаженная кончина, – и, задумавшись, загрустил, вспоминая свое детство.
Шестилетний Степа сидит рядом с мамой на диване в просторной и уютной гостиной. Мама читает Степке жития святых мучеников. Невдалеке от них в большом глубоком кресле отец просматривает газету.
– …И тогда привели их и поставили перед царем… – читает мама, а Степка с замиранием сердца слушает ее, боясь пропустить хоть одно слово, – и царь, – продолжает мама, – спросил их: «Неужели вы даже перед страхом смерти не хотите принести жертвы нашим богам?» Отвечали святые мученики царю: «Те, которых ты называешь богами, вовсе не боги; мы же верим только Господу нашему Иисусу Христу и Ему Единому поклоняемся».
Рассердился нечестивый царь и велел предать их лютой смерти.– Мама, – шепчет ей Степа, – а давай тоже пойдем к царю и скажем ему, что мы «христиане», пусть мучает.
– Глупенький ты мой, – смеется мама, – наш император сам христианин и царствует на страх врагам Божьим. Мученики были давно, сейчас их нет.
– Вот как, – разочарованно протягивает Степка, – это не очень интересно, так жить.
– Ну что ты, Степа, – говорит ласково мама, – и сейчас можно совершать подвиги во имя Христа. Например, как преподобные отцы. Давай я тебе почитаю про старца Серафима, как к нему приходил медведь, а он его кормил.
Очнувшись от своих воспоминаний, Степан встал из-за стола, помолился на образа и подошел к отцу Петру под благословение.
– Благослови, батюшка, пойти в алтарь прибраться.
– Иди, Степка, да к службе все подготовь. Завтра Собор Иоанна Предтечи. – Когда Степан вышел, отец Петр, вздохнув, сказал: – Понятливый юноша, на святках девятнадцать исполнилось, а уж натерпелся всего, не дай Бог никому.
Мохнатые высокие ели нависали над зимней дорогой тяжелыми от снега лапами. По этой лесной просеке довольно скоро двигался санный поезд продотряда.
Крутов поравнялся с санями комиссара и весело крикнул:
– Ну, Илья Соломонович, терпи, уже недалеко осталось. Вон за тем холмом село. Как прибудем, надо праздничек отметить: здесь хорошую бражку гонят, а с утречка соберем хлебушек – и домой.
– Пока ты, товарищ Крутов, праздники поповские будешь отмечать, эти скоты до утра весь хлеб попрячут, ищи потом, – сердито сказал Коган и, помолчав, добавил: – Надо проявить революционную бдительность, контра не дремлет.
– Да какие они контра? – засмеялся Крутов. – Мужики простые, пару раз с маузера пальну – весь хлеб соберу.
– В этом видна, товарищ Крутов, твоя политическая близорукость, – брезгливо сказал Коган, исподлобья глядя на Крутова, – эти, как ты изволил выразиться, простые мужики – прежде всего собственники, с ними коммунизма не построишь.
– А без них в построенном коммунизме с голоду сдохнешь, – громко загоготал Крутов.
– Думай, что говоришь, товарищ Крутов, – обиделся Коган, – с такими разговорами тебе с партией не по пути.
– Да я так, Илья Соломонович, холодно, вот и выпить хочется, а с контрой разберемся, у нас не забалуешь. Ты мне задачу означь, и будет все как надо, комар носу не подточит, – уже примирительно сказал Крутов.
– Я тебе говорил, товарищ Крутов, наш главный козырь – внезапность, – все еще раздраженный на Крутова за его смех, поучал Коган, не замечая ироничного взгляда Крутова, – разбейте бойцов на группы по три человека к каждым саням, как въезжаем в село, сразу по амбарам – забирайте все подряд, пока они не успели опомниться.
– А по сколько им на рот оставлять? – поинтересовался Крутов.
– Ничего не оставлять, – сердито буркнул Коган, – у них все равно где-нибудь запас припрятан, не такие они простые, как вы думаете. А пролетариат, между прочим – движущая сила революции, – голодает, вот о чем надо думать.