Священная война (сборник)
Шрифт:
– Греки Новой России, ваше превосходительство, народ смирный, не раз империи преданность свою доказавший! Этериоты же, о коих помянуть изволили, – не больше чем куцка юнцов…
Внезапно всхлипнул, сбился и поник, уронив на лоб волнистые седые пряди; стыдясь слезы, закрыл глаза смуглыми ладонями. И тотчас же другой, важный, такой же длинноусый и большеглазый, воззвал:
– Ваше превосходительство! извините слезы сии капитану Мицотакису! семеро сыновей у него – и шестеро этериоты истинные; бьются в Элладе против бацурмана! Лишь седьмой осквернил отцовские седины, уйдя к инцургентам… но он и ему подобные – не этериоты!.. презренные Эфиальты [88] они, и прокляты, встав против василевса [89]
88
Эфиальт – грек, предавший персам защитников Фермопильского ущелья (V в. до н. э.); символ предательства, аналогичный Иуде.
89
Василевс – царь (греч.).
На сюртуке говорящего качнулся кулон; приглядевшись, различил Паскевич, что не кулон это вовсе, а медаль – большая, тусклая, времен матушки Екатерины.
И, уловив движенье некое в депутации, понял: вот, сейчас падут на колени. Предуведомляя, встал сам, опершись о столешницу кулаками.
– Милостивые государи! утешьтесь… не питаю никакого зла к вам, больше того – чту народ еллинский и делу вашему душевно сочувствие имею. Но…
Снова нахмурился.
– Вот вам мое условие: пусть юноши, соблазненные мятежом, вернутся к пенатам отеческим; в таком случае обещаю твердо: раскаяние зачтено будет вполне. Меры же контрибуционные отменю тотчас по первым возвращениям! В ваших ли силах сие?
Капитан Мицотакис, уже справившийся с предательской слабостью, медленно, опершись на трость, встал. Истово положил крест. Голос его, только что слабый, нежданно налился медью; словно и не было старческих слез.
– Именем Господа нашего, именем матери-Эллады, именем рода Мицотаки говорю: пошлю известье Спиросу, и буде откажется вернуться… предам проклятию, и отлучу от дома и рода, и анафему ему вымолю. Да будет так…
И четверо прочих, поднявшись и приложив правые кулаки к сердцам, повторили хором:
– Да будет так!
И почудился на миг Иван Федорович, граф Днепровский, себе лилипутом; из прекрасных очей под густыми бровями выглянула сама Эллада, древняя, словно небо; звякнула бронза фермопильская в голосах, ветер за окном свистанул разбойно, по-сулиотски [90] – и ясно стало при виде клятвы старцев, что плохи дела султановы, хотя б и сто лет еще тщился он покорить греков…
Не вдруг и очнулся. Помолчал потрясение. Лишь звонкое «бомм» развеяло нечаянное наважденье. Выйдя из-за стола, подошел к архонтам, пожал руки всем поочередно, не чинясь, словно равным.
90
Сулиоты – жители горного района Сули в Греции, так и не признавшие власть султана.
– Слова вашего мне довольно, отцы; с нынешнего дня прикажу вполовину урезать контрибуции. Ныне же, прощенья прошу, нет более времени. Прощайте; уповаю на мудрость вашу…
Обернулся к адъютанту.
– Распорядитесь, штабс-капитан, подготовить соответствующие бумаги…
Пронзительно-протяжный, вроде уже и привычный, но от того не менее ненавистный, рванулся с небес, вспарывая хрустально-прозрачный воздух, вопль муэдзина:
– Ля илляааа ильаляааа… ал Мухамммааад аррассуул ал-лааа!..
И после кратчайшего перерыва:
– Аллаааху… акбар! Аллаааху… керим!
Мансуров досадливо поморщился. Закрывай окна, не закрывай – не отгородиться; уже и то хорошо, что научился на людях играть лицом… хоть это постиг в искусстве дипломатическом.
Разговора с ханом не избежать.
С недавних пор изменилось нечто в Бахчисарае, словно воздух сгустился, став плотнее и удушливее, вокруг миссии Республики Российской; трижды подкатывалась к воротам толпа оборванцев, ведомая косматыми дервишами, угрожала разгромом двора, а ханские сеймены [91] не торопились и появлялись лишь после того, как своими силами отгоняли басурман; двое гусар скончались, отведав купленного у прохожего торговца изюму; мурзы, недавно еще приторно-сладкие, будто из лукума слепленные, сразу и вдруг прекратили наезжать с визитами, разве лишь Туган перекопский, известный
русофильством, порой наведается, однако и он уже не тот, что прежде: посидит молча, повздыхает, водочкой побалуется втихую – и отбывает, слова путного не сказав. Самое же главное: две недели, как прервалось сообщение с Севастополем; оттуда вестовые не прибывают, и свои исчезают, словно в воду канув… Сейменский ага на вопрос о сем покачал головой, отговорился степными аламанами. [92] И по глазкам узеньким видно было: лжет! лукавит гололобый!91
Воины личной гвардии крымского хана; они же – городская стража (тат.).
92
Разбойниками (тат.).
– Все готово, вахмистр? – спросил Мансуров конвойца.
– Так точно, ваше благородие!
– Ну, с Богом!
…Пока ехали кривыми улочками, утвердился в мысли: неладно кругом. Галдящая толпа, пестрая по-восточному и вместе с тем омерзительно грязная, липкая даже на вид, затихала при виде миссии, подавалась к стенам, освобождая проезд, но взгляды, взгляды!.. даже оборванцы, ночующие под глинобитными дувалами, позволяли себе глядеть дерзко, с вызовом. И никаких звуков. Вот только что еще гомон и крик, а ныне – молчание, тугое и тяжелое.
– Мать твою!.. – услышал Мансуров. Оглянулся: вахмистр, бледный, отбрасывает обратно в толпу дохлую крысу; в лицо швырнули, едва успел перехватить.
Метнувший падалью и не думает скрыться, стоит, подбоченясь, на виду; шаровары обтрепаны, в пятнах, чапан разлезся клочьями; в руках связка дохлятины, а глаза белым-белы, словно и нечеловечьи… явный терьякчи. [93] Скалит гнилой рот; доволен: хоть раз, а заметен в толпе.
Столкнулся глазами с Мансуровым, осклабился до ушей, встряхнул крысами.
93
Терьякчи – наркоман, курильщик опиума (тат.).
– Урррус-шайтан! Ай, карачун!
В толпе шелест, шипенье. А сеймен ханский здесь же ошивается; все видит, все слышит, а вроде и не замечает…
Мансуров, превозмогая холодок противный, надменно выпрямился, глядя поверх бритых до синевы голов, засаленных тюбетеев и негусто торчащих тюрбанов. Чуть подшпорил коня, затылком ощущая, как, пропустив миссию, смыкается за всадниками татарва.
«И это – братья предков моих? – подумал едва ли не с тошнотой. – Ужели таким был и Мансур-бей?»
Новые улочки. Новые толпы. Но пронесло; проехали. У врат дворцовых сеймены скрестили копья, не пропуская. На ярлык с тамгой [94] и не поглядели. Почти час стоял у ворот, чувствуя, как закипает в сердце истинно здешнее, неведомое ранее дедовское бешенство. Сперва, сколь мог, обуздывал себя долгом дипломатическим. Потом сорвался:
– Комиссар Республики Российской перед вами, чурки скуломордые! Прочь с дороги! – и уж попер конской грудью на сейменов, не размышляя о следствиях, прямо на вмиг склоненные копья.
94
Ярлык – пропуск; тамга – печать (тат.).
Тут же, чертиком, ага объявился. Велел впустить. Объяснил: хан светлый с Аллахом беседовал, отчего и не мог призвать к себе немедля. Ныне повелевает войти.
– Джигитов тут оставь, Мансур-бей, – добавил, щурясь. – И саблю отдай, ни к чему тебе сабля.
Вспыхнул Мансуров.
– Комиссар Республики Российской с оружьем не расстается; тебе, ага, сие ведомо…
– Якши, [95] Мансур, якши… давай фирман [96] свой!
95
Якши – хорошо (тат.).
96
Официальный документ (тат.); здесь – верительная грамота.