Вдовец

Начальник замолчал, глядя на него.

— И что она вам сказала?

Жанте понимал, что разговор этот был подготовлен заранее.

— Что вы дали ей большие чаевые, и она просто сказала вам то, что вам хотелось.

— Чаевые я дал ей уже потом…

— Из ее показаний это отнюдь не вытекает. Во всяком случае, она подтвердила, что ничего об этом не знает и не видела, чтобы кто-нибудь из моих подчиненных позволил себе похитить в сорок четвертом номере какое-то письмо.

— Да ведь я никого не обвиняю. Я только думаю, что…

— Знаете что, оставим это. Меня ждут другие посетители, я не располагаю больше временем.

Вот тут ему пришлось снова и снова ставить свою подпись, он уже не помнил сколько раз.

— Вещи вы заберете с собой?

— Нет.

— Когда же вы за ними явитесь?

— Я вообще не собираюсь их брать.

Все это очень его расстроило. Более чем когда-либо был он тверд в своем намерении добиться правды. Но прежде всего надо было покончить с делами, связанными с тем, что они называют «тело».

Он ожидал, что ответная телеграмма от ее родителей придет еще накануне вечером, их молчание его беспокоило. Правда, служащий похоронного бюро сказал ему, что все хлопоты по организации — катафалк, вынос, захоронение на кладбище Иври — лежат на нем, разве что родители выразят желание…

Прежде чем отправиться в мэрию II участка, он сделал крюк, чтобы забежать домой.

— Телеграмму так и не приносили?

Мужа консьержки во дворе не было — он, очевидно, пошел отнести стул заказчику. В их коморке, как обычно, горел свет. Консьержка чистила картошку.

— Нет. Тут к вам приходили двое, мужчина и женщина. Спрашивали вас.

— Они не назвали себя?

— Сказали только, что они родители вашей жены.

— Где они?

— Они довольно долго стояли на площадке лестницы, потом во дворе, все шептались чего-то. Потом ушли. Спросили только, почему покойница не доставлена сюда. Я не знала, что отвечать. Они вроде бы недовольны.

— Собирались они сюда вернуться?

— Про это они ничего не сказали.

Он пешком отправился на Банковскую улицу, вошел в огромное здание мэрии, следуя указателям на стенах, добрался до отдела гражданских состояний и наконец обнаружил дверь, на которой была надпись: «Заявления о кончине».

Перед этой дверью, словно на часах, стояла пожилая пара, мужчина и женщина, оба коротенькие, коренастые и чем-то неуловимо похожие друг на друга. Чувствуя, что они рассматривают его с ног до головы, он толкнул дверь, вошел в небольшой узкий коридорчик и подошел к окошечку, врезанному в перегородку из потускневшего стекла.

Пожилая пара вошла туда вслед за ним, и, когда он назвал служащему свое имя, женщина громко сказала:

— Говорила же я тебе, это он и есть.

Служащий, по-видимому, был уже в курсе дела.

— Эти господа уже давненько вас дожидаются, — сказал он. — Как видно, вам придется договориться между собой, прежде чем оформлять документы.

Весьма нелюбезным тоном женщина отрекомендовалась:

— Мы — родители Жанны.

И, толкая локтем мужа:

— Поговори-ка с ним ты, Жермен.

У него было загоревшее на солнце, задубевшее от морской воды лицо. Видно было, что он чувствует себя неловко в своей новой черной паре, крахмальной рубашке и лаковых туфлях, которые, видимо, ему очень жали.

— Мы, значит, как утром приехали, так сразу прочли в газете… — начал он, — а ехали мы, значит, ночным поездом, оттого что раньше было не выехать, и потом, если другим поездом — пришлось бы делать пересадку в Пуатье…

Она прервала его и почти угрожающим тоном:

— Короче говоря, только здесь мы узнали, что дочка наша сама на себя руки наложила, такого в нашей семье сроду не бывало. И никто вам теперь не поверит, что она была с вами счастлива, коли ей понадобилось бежать убивать себя где-то в гостинице. А я-то себе голову ломаю, почему это она нам не пишет, почему в гости не едет. Ну уж теперь, во всяком случае, никто не скажет, что мы оставили ее в этом проклятущем городе, который принес ей одни несчастья…

Она выпалила все это залпом, бросая на мужа торжествующие взгляды, и прибавила, как бы призывая в свидетели служащего в окошке:

— Я же говорила давеча этому месье и еще скажу: мы до высокого начальства дойдем, чтобы ее отдали нам, пусть похоронена будет как полагается, в родной деревне, будет хоть кому на могилку прийти, кому цветочков принести…

— Хорошо, — только и произнес Жанте.

У него пересохло горло. Служащий удивился:

— Как? Вы согласны?

Он пожал плечами.

— И тем не менее, заявление о кончине надлежит сделать вам.

— Да, я принес документы.

Совсем как тогда, в среду, повторял тот иностранец в полицейском участке, только и разница, что у него-то документы в порядке. Кажется, одна бумага оказалась даже лишней, и служащий, заинтересовавшись необычным случаем и боясь ошибиться, стал звонить в комиссариат VIII участка, прося разъяснений.

Заполняя бланки, Жанте тихо сказал, обращаясь к супругам Муссю:

— Да, гроб я уже заказал.

— Ну и что? О чем же тут разговаривать?

— Так куда мне его доставить?

— Куда доставить?.. Она сейчас где? Все в этом институте, как его там, а, Жермен?

— Запамятовал название…

— Да, она все еще там.

— Ну тогда… Я думаю, там все это и сделают.

— А потом?

— Что потом? Вы отправите тело к нам, в Эснанд, и дело с концом. Разве мы с вами не договорились?

Несколько минут назад, говоря о перевозке тела, она сказала:

— Пусть это дорого обойдется, наплевать.

Не встретив, против ожидания, никакого сопротивления с его стороны, она уже воспользовалась этим, чтобы отнести перевозку на его счет.

— Хорошо.

Спорить он не стал, но почувствовал облегчение уже от того, что гроб не придется привозить домой и не будет всей этой церемонии похорон, которая привлечет внимание всего квартала.

— А как же ее вещи? С ними как будет?

— Какие вещи?

— Ну все ее добро, всякие платья, все, что у нее было? Это может пригодиться ее сестрам.