Ладони ветра пахли мятой,Касаясь губ, касаясь щёк,А повод — кожей сыромятнойИ конским потом, и ещёДорожною сухою пыльюИ светлым дождиком грибным,Старинной небылью и былью,Забытым чем-то и родным.И, прижимаясь к жесткой гриве,В потоке времени скользя,Я понимала, что счастливейСтать на земле уже нельзя,Что завтра по траве примятойЧужой скакун продолжит бег…Лишь терпкий запах дикой мятыСо мной останется навек.
«Человек исчезает. И время, сужая зрачок…»
Человек
исчезает. И время, сужая зрачокДо чернеющей точки, прицельно глядит ему в спину.Ангел мой, погоди, не крыло мне подставь, а плечо —Я ещё не сейчас, не сейчас эту землю покину.Неуютная жизнь, где порою не видно ни зги,Где на выцветших снимках всё тоньше и призрачней лица…Всё равно — погоди, с каждым часом сужая круги,Торопить меня в путь, из которого не возвратиться.Доживу до весны, и границы стеснённой грудиРезким вдохом одним, словно тёмные шторы, раздвину,И, хмелея от света, шепну: «Погоди… Погоди…Погляди мне в лицо, перед тем как прицелиться в спину».
«Без обвинений и высоких слов…»
Без обвинений и высоких словМне воронёный ствол упрёт в затылокЭпоха рынков, нищих стариков,В кошёлки собираемых бутылок.Эпоха, где уже не на кресте —На поручнях промёрзлого трамваяВ раздавленной телами пустоте,Распяв, тебя сейчас же забывают.Где, как во сне, без голоса кричать,И погибать в слепом бою без правил,Где горького безумия печатьНа лоб горячий кто-то мне поставил.Где получувства точат полужизнь,И та привычно, и почти не страшно,С краёв желтея, медленно кружит,И падает в архив трухой бумажной.Где время, обращённое в песок,Сочится, незаметно остывая,И отбывает слишком долгий срокДуша — на удивление живая.
Из книги «Геометрия свободы»
2004
«Когда Фонтанки вспухшая вода…»
Когда Фонтанки вспухшая водаВ безмолвии пугающе-несытом,Как будто часа ждущая бедаШевелится под вздыбленным копытом,Когда в обнимку пляшут свет и тьма,На бронзовой уздечке удавитьсяТут можно. Или нет — сойти с умаИ дальше жить. Никто не удивится.И на мосту, средь скачущих теней,Где всё и вся равны и равно ложны,Не так уж сложно удержать коней,И только напоить их — невозможно.
«Здесь заплакать нельзя и нельзя закурить…»
Здесь заплакать нельзя и нельзя закурить,Во весь голос не то что кричать — говорить.Водка пахнет сивухой, вода — солона,И на стену в ночи наползает стена.Утро щёлкает плетью, а по вечерамКто-то ищет меня в перекрестии рам,И холодного зеркала пристальный взгляд,Словно блик на штыке, словно окрик «назад!».Этот дом, он как зверя меня обложил,Коридорами, лестницами закружил.Я — живая мишень, я на злом сквознякеСвоё робкое сердце держу в кулаке.
«А во дворе густой туман похож…»
А во дворе густой туман похожНа волглое бельё с казённой койки.Из форточки сочится запах стойкий,И по спине волной проходит дрожь.Гуляют сквозняки. Мои шагиПересекают вектором движеньяНевидимые петли и кругиИ гаснут в коридорном средостенье.На грани фола — жизнь. В чужой уют,В трёхмерное пространство неумелоЯ год за годом втискиваю телоИ душу, перекрученную в жгут.И только заоконный мой двойникИзученно-неведомой природыТак тих и светел, словно он постигПростую
геометрию свободы.
«Отец мой был похож на волка…»
Отец мой был похож на волка —И сед, и зол, и одинок.Лишь на руке его наколка —Раскрывший крылья голубок.Нелепо и довольно кривоОн всё летит из дальних стран,Где сильный, молодой, красивый,Мой батя не от водки пьян.Где мать жива. А я, быть может,В проекте, или даже — нет.Где лёгкие тихонько гложетДымок болгарских сигарет.И, напрочь забывая лица,Сквозь морок, суету и тленЯ снова вижу эту птицу,Летящую средь вздутых вен.И в зеркале заворожённоЛовлю который раз подрядВсё тот же странно-напряжённый,Неуловимо-волчий взгляд.
«В этом городе всё вперекрёст, вперехлёст, вперекос…»
В этом городе всё вперекрёст, вперехлёст, вперекос.Загадай на монетку — там решка с обеих сторон.Всё — мираж, всё — коллаж, ускользающий дым папирос,Тени ангельских крыльев средь вспугнутой стаи ворон.Портупеей бумажной крест-накрест слепое окно…Эй, лихач, погоди!.. Но размашист рысачий разбег.И за здравие флота в бокалах вскипает вино,И на саночки с телом замедленно падает снег.На изломе времён, осыпаясь, меняются дни,Легче пуха взлетают и рушатся тяжестью плит.Затемнение снято, и в город вернулись огни.И пронзённое шпилем, голодное сердце — болит.
«Когда отпустит боль, я вдруг увижу…»
Когда отпустит боль, я вдруг увижуФабричную трубу, кирпич двора,И буквы на стене, под самой крышей,Кричащие: «Гагарину — ура!»И небо, что в прицельном перекрестьеОконных рам похоже на дыру,И флигель, где кусок прогнившей жестиКрылом подранка бьётся на ветру.Отпустит боль, и я ещё услышу,Быть может, через трещины в стене —Скрипичная мелодия всё вышеВзбирается по тоненькой струне.С естественностью веры бестревожной,С наивностью гармонии простой —По лестнице крутой и ненадёжнойНад вечно равнодушной пустотой.
«Под Одессой…»
Под ОдессойВ местечке со странным названием«Каролина Богаз»Сизый тростникВесь в завитушках улитокСухо шуршит на ветру.Мелкие розыИ многоэтажный чеснокОбступили крыльцоНизенькой мазанкиОкнами прямо на море.Мальчик хозяйскийСыплет песок мне в ладоньИз своей узкой,Солнечно-смуглой ладошки,И говорит: «Всё — тебе.Погляди, сколько много — тебе».Струйка песчинокТечёт и течёт между пальцев.Мне восемь лет,И поэтому — вовсе не страшно.
Елагин остров
На ботиночках шнуровкаВысока, остры коньки.День — что яркая обновка,И румяная торговкаПрославляет пирожки.Вензелей переплетенье,Жаркий пот, скользящий бег…И — дворцовые ступени,Львов чугунное терпенье,В чёрных гривах — белый снег.Всё расплывчатей и ширеКруг от прожитого дня.На часах всё ниже гири,Может быть, и правда — в миреНет и не было меня?Только лёд прозрачно-ломкий,Только взмахи детских рук,Ивы у прибрежной кромки,Звон коньков да сердца громкий,Заполошно-частый стук.