Валерий Еремеев

Тремориада

ТРЕМОРИАДА

Тремор (лат. tremor – дрожание) – ритмические, колебательные движения конечностей, головы, языка и т.д. при поражении нервной системы; может быть наследственным.(советский энциклопедический словарь) Летят перелётные птицы Ура! Наконец-то весна! Придурок, пить надо меньше – Сентябрь, уж осень пришла.

1. БУДЬ ПРОКЛЯТО ЭТО СОЛНЦЕ! Будь проклято это солнце! Оно меня ослепит, оно изжарит меня живьем. Хотя, скорее, чем это случится, я упаду. Я буду лететь вниз и кричать, пока передо мною мелькают окна, пока серый асфальт, увеличиваясь, не вырастет до размеров вселенной, пока кроме него ничего не останется в этом мире. Черт, даже не знаю, зачем мне понадобилось карабкаться вверх по стене этого дома. Кажется, я лезу уже целую вечность, и целую вечность светит… нет, слепит и жарит это долбаное солнце. Из-за него не видно крыши, перед глазами лишь кусок стены, усеянный мелкими камушками, за которые, срывая ногти, цепляюсь пальцами рук и ног. Такие стены бывают у девятиэтажек, но мне кажется, что я карабкаюсь намного дольше. Посмотреть вниз? Нет! Уж лучше ослепнуть от этих раскалённых добела лучей, лучше вообще больше ничего и никогда не видеть, чем хоть мельком сейчас взглянуть себе под ноги. От холодного пота рубаха липнет к спине… Холодного! Чёрт, да я ведь жарюсь живьём! Во рту пересохло, язык Посвящается моим друзьям. Наждачной бумагой царапает нёбо, губы потрескались и кровоточат. Господи! Вразуми идиота: откуда холодный пот? Разве мясо в духовке покрывается холодным потом? Надо ползти, хоть по чуть-чуть, но вверх. Только не стоять (скорее – не висеть) на месте. Но как страшно оторвать от стены руку или ногу! Я словно прирос к ней и в тоже время чувствую, что в любой миг могу сорваться и полететь вниз, к раскрывающему навстречу мне свои асфальтированные объятия тротуару. С чего это я вообще возомнил себя человеком-пауком? У пауков должны быть лапки, а не ноги; и, коль не имеешь лапок – изволь ходить по земле. По стенам пусть ползают те, у кого лапки. Так, всё, меня определённо нужно спасать. Кому станет лучше, если я разобьюсь? Детишкам, играющим в Чужого против Хищника? А что: взаправдашний труп, да ещё мозги по асфальту. Это как раз то, что нужно, чего так не хватает: никакой бутафории – реальная кровища, можно даже потрогать… можно даже попробовать! Да, детишки только обрадуются моей смерти. Кто ещё? Старушки, сидящие на лавочке у подъезда. Недаром говорят: что стар – что мал. Ну, что им, мало того, что я забрался на эту стену? Они же и так теперь об этом смогут говорить с полгода без умолку! Нет, им нужен непременно труп: чтобы история имела остроту, чтоб у неё была особая изюминка. Ну, что за кровожадный народ? То ли дело – я. Разве я рад буду разбиться, да так, чтоб мозги по асфальту? Нет! Я не такой. Разве ж можно назвать такое хеппи-эндом? Никак нельзя. А ведь я так люблю, когда со мной случаются хеппи-энды… Эх, надо что-то делать. Буду орать. – Пожар! Пожар! – кричу во всё пересохшее горло. – Заткнись, придурок! – рявкнул кто-то слева и повыше. От неожиданности вздрагиваю, мокрые от пота пальцы чуть не срываются с мелких камушков. – Нажрался и орёт. Делать больше нечего? Поворачиваю голову в сторону злобного и до боли знакомого голоса. В двух метрах от меня из открытого окна торчит чья-то голова. Черты лица не разглядеть: проклятое солнце светит так, что ломит глаза. – Я просто хочу привлечь внимание пожарных, – оправдываюсь дрожащим голосом. – Видите ли, у меня тут возникло затруднительное положение… Конфуз, так сказать вышел: полез на крышу, да так и застрял здесь. Не могли бы вы вызвать пожарных, чтобы они сняли меня отсюда? – заискивающе смотрю на голову, и в тоже время щурюсь от солнечных лучей: кто же это такой? – Делать мне больше нечего! – сердито бурчит он. Похоже, ему понравилась эта фраза. И тут мне приходит гениальнейшая, в своей простоте, мысль. – Тогда давайте – я к вам в окно залезу. Это же лучше, чем карабкаться до самой крыши. Голова молчит, а, как известно: молчание – знак согласия. С трудом отрываю левую руку от стены и переношу её в сторону. Затем, затаив дыхание, аккуратно передвигаю левую ногу. Уже не чувствую страха. Страх – это ничто по сравнению с обуревающим меня сейчас ужасом. И, как ни странно, виновата в этом появившаяся надежда. Вот оно, спасение – рукой подать; вот он, чёрный квадрат окна в пылающих лучах солнца. Но ведь до него ещё надо добраться! Спасение так близко, но одно неверное движение и…. Меня затрясло. Руки и ноги сделались ватными. Упершись лбом в остроугольные камушки на стене, я начал глубоко вдыхать и выдыхать горячий воздух. Главное – успокоиться, быть сосредоточенным и спокойным, спокойным и сосредоточенным…Наконец удалось совладать с дрожью, пальцы вновь крепко держатся за стену. Так, хорошо. Потихоньку начинаю двигаться. Хоть очень медленно, но всё-таки приближаюсь к окну. Вдох-выдох – передвигаю руку, ногу. Скоро, ещё чуть-чуть… Наконец, хватаюсь пальцами за раскалённый жестяной карниз. Начинаю подтягиваться и поднимаю лицо вверх. Сквозь щёлочки закрытых век пытаюсь рассмотреть своего спасителя. Никак. Вижу только контуры головы, мне они кажутся опять-таки знакомыми. Открываю глаза шире. – А-а-а! – Их обжигает, я слепну. – Делать мне больше нечего! – истерично взвизгивает мой спаситель. И окно захлопывается перед самым моим носом. – Не-е-ет!! – кричу я, что есть силы. – Нет! Открой! Нет! Нет!! – Чувствую, как из незрячих глаз текут слёзы. – Нет, нет… – уже не ору, а всхлипываю я. Наконец, разжимаю пальцы и поворачиваюсь на бок…НА БОК?! Я же падаю! Рвусь вперёд и ударяюсь лбом о гладкую стену. Пальцы не находят остроугольных камушков. Передо мною – стена, покрытая обоями. Ложусь на спину, в глаза ударяет яркий свет настольной лампы. – Будь проклято это солнце, – произношу я шёпотом. Голова гудит похмельным набатом. Сажусь на кровати. На мне одета “косуха”, ноги накрыты пуховым одеялом. Провожу ладонью по пересохшим губам. Они потрескались, но не кровоточат, как было во сне. Рукой вытираю выступивший на лбу, действительно холодный, пот. Скинув с себя одеяло, потихоньку встаю. Подкатывает тошнота, сдержать её удаётся еле-еле. Как это я завалился спать одетый, даже ботинки не снял? Подхожу к двери, обклеенной старыми, ещё советскими рублями и, толкнув её, прохожу из спальни в зал. – О-о-о! – вырывается из моей груди стон. Кажется, что стонет душа. Возле кресла стоит табуретка, заваленная всяким дерьмом. Тут и миска с застывшим пельменным бульоном, и растерзанный до неузнаваемости труп леща, пустая консервная банка из-под неизвестно чего, грязные вилки и ложки, рюмки, искусанные ломтики чёрного хлеба и чёрт знает, что ещё. Как это всё на ней уместилось? Хотя, уместилось, конечно же, не всё… На полу валяется перевёрнутая пепельница, сделанная в виде человеческого черепа. Окурки и пепел усеивают палас. Кругом валяются пустые бутылки. Возле телевизора лежит механический будильник. Я подымаю его: стекло отлетело, стрелка, отсчитывающая часы, куда-то пропала.- Друзья, мать их… – зло процеживаю сквозь стиснутые зубы, вспоминая, как вчера один из них уронил будильник с телевизора. Ставлю часы на место и обхожу поломанный стул.- А! Сука! – наступив на валявшуюся деревянную ножку и чуть не упав, кричу я. В бешенстве пинаю её, и она, пролетев пару метров, врезается в строй пустых бутылок. Три падают, а одна – пивная – разбивается вдребезги. Необходимо успокоиться. Главное – не сидеть в полной тишине. Иду к магнитофону, в него со вчерашнего дня вставлена кассета. Нажимаю “воспроизвести”, и че-рез мгновение стоваттные динамики взрываются оглуши-тельным рёвом гитар и грохотом ударных. Выкрикивается единственное: “хрен ли!” и… музыка резко обрывается. Комната вновь погружается в тишину, слышны лишь тихие шумы мотающейся, не записанной плёнки. Ошалело смотрю на магнитофон – опять слушали музыку ночью. Ничего не помню… Заранее убавляю громкость и переворачиваю кассету. На этот раз музыка не бьёт по ушам, колонки работают негромко. Подхожу к зеркалу, висящему на стене, – в нём я отражаюсь по пояс. Ну и рожа… Распущенные, длинные волосы перепутаны и висят безжизненным париком, покрасневшие глаза блестят, лицо опухло.- Ты кто? – спрашиваю у отражения. Оно в унисон повторяет мои слова и умолкает вместе со мной. – Я – Иннокентий. Поглядев ещё немного на себя, усмехнувшись, говорю: – Паршиво выглядишь, брат Иннокентий. И иду через коридор в туалет. Кран почему-то ностальгически нависает над тем местом, где год назад была разбита раковина. Скидываю “косуху” на пол и поворачиваю кран в положение “над ванной”. Открываю холодную воду и принимаюсь умываться. Лицо словно азотом обжигает, и это хорошо. Пить! Жадно прильнул губами к крану. Ох, здорово! И… тут же кидаюсь к унитазу. Тошнит… Выворачивает! Я извергаю какую-то дрянь неопределённого цвета. От её вида и вони меня вновь рвёт. Чтоб я ещё пил – да никогда! Умывшись, пошатываясь от накатившей слабости, бреду в комнату. Выключаю магнитофон: захотелось тишины. Вновь подхожу к зеркалу. На этот раз, вроде, выгляжу чуть получше, хотя всё равно хреново. Присматриваюсь внимательнее и… у меня появляется ощущение, будто я смотрю на самого себя. То есть на себя реального, находящегося по ту сторону зеркала, а здесь – лишь моё отражение. От этой мысли голова начинает кружиться. Делаю глубокий вдох… Или это он, там, делает глубокий вдох, а я только повторяю за ним? Мороз по коже, меня начинает трясти. Я резко отворачиваюсь и подхожу к табуретке. В одной из рюмок осталась водка. Дрожащей рукой беру её и выпиваю залпом. Горло обжигает. И что за чушь лезет мне в голову?.. Отражение не может пить настоящую водку! Подымаю с пола довольно-таки приличный окурок, и прикуриваю от зажигалки. – Ты кто? – раздаётся сзади тихий голос. Вмиг ослабевшие пальцы теряют зажигалку, и та падает на грязный палас. – Я – Иннокентий, – продолжает голос. Медленно поворачиваюсь и, как загипнотизированный удавом кролик, на ватных ногах мелкими шажками иду к зеркалу. В нём – я, только что проснувшийся, усмехнувшись, говорю: – Паршиво выглядишь, брат Иннокентий. По идее, сейчас отражение должно повернуться и уйти в ванну, но оно остаётся на месте и внимательно следит за мной. Вот я и у зеркала, но в нём не появляюсь я теперешний, как хотелось бы думать – реальный.- Ты кто? – опять спрашивает отражение. И мы одновременно, вдвоём отвечаем: – Я – Иннокентий. Окурок выпадает из моих губ. Чувствую, как на за-тылке буквально шевелятся волосы. Отпрыгиваю назад, и моя нога попадает на валяющуюся бутылку. Теряю равновесие и, крутнувшись и размахивая руками, падаю лицом на угол табуретки. Хрясть! Вспышка перед глазами. Валюсь на пол, увлекая за собой импровизированный, так сказать, стол. На меня сыплется всё дерьмо, находящееся на нём. Миска бьёт по голове, и волосы намокают от пельменного бульона.- Паршиво выглядишь, брат Иннокентий, – раздаётся насмешливый голос. Приподымаюсь на локтях и вместе с окрасившейся в красное слюной выплёвываю кусок поломанного зуба. Губы мои разбиты, из носа хлещет кровь. Не обращаю внимания на боль, будто она находится в стороне от меня. Поворачиваюсь и, сидя, вытянув вперёд ноги, смотрю в зеркало.- Ты кто? – вновь произносит отражение. Хватаю валяющуюся рядом пепельницу в виде черепа и швыряю в этого, вновь и вновь повторяющегося призрака. Осколки стекла летят на пол и начинают вперемеш-ку, беспорядочно скакать, как блестящие механические игрушки, сделанные безумным мастером. Вон губы, в зеркальном фрагменте произносящие: – Я – Иннокентий. Меж них виден невредимый зуб, который я только что поломал. А в метре от них, в стороне, у двери в коридор подпрыгивает осколок с глазом, рядом – с куском металлической молнии от “косухи». Вскакиваю и пячусь, глядя на ужасающий и в тоже время завораживающий танец стекла.- Паршиво выглядишь, брат Иннокентий! Я упираюсь в подоконник, дальше отходить некуда. Не могу больше выносить это! Передо мной реальность развалилась на куски и обернулась кошмаром. Я начал задыхаться. Воздух! Срываю висящую тюль и распахиваю окно настежь. Холодный ветер врывается в комнату, я вдыхаю его полной грудью и смотрю на бегущие низкие, тёмно-серые тучи. Они сплошь покрывают и без того сумеречное небо. Улица выглядит призрачной, устрашающей. Кровь залила мне подбородок и горло, проникла под рубаху, окрасила грудь. Я чувствую тёплую струйку, бегущую по животу. Тянусь рукой за снегом, лежащем на же-стяном карнизе, чтобы приложить его к разбитому носу. И тут слышу снизу, с улицы, только почему-то совсем рядом, крик: – Пожар! Пожар! Пожар! Склоняюсь над подоконником и заглядываю за карниз. И тут по мне словно прокатывается волна электрического тока, тело моё передёргивает – прямо под окном я вижу себя, вцепившегося пальцами с содранными ногтями в остроугольные камушки на стене дома. – Заткнись, придурок! – рявкнули скачущие по полу осколки зеркала позади меня. – Нажрался и орёт! Делать больше нечего? Чуть отстранившись, я вцепился руками в оконную раму. Перед моими глазами поплыли тёмные круги, на какое-то время я оглох. Ноги начали подкашиваться, стои-ло больших усилий удержаться на них. Немного простояв так, потихоньку начал приходить в себя. Не знаю, терял я сознание или нет, но что-то близкое к этому было. Раздаётся звук прогибающейся жести – это окровавленные пальцы вцепились в карниз. Как на замедленных кадрах начала выплывать голова. Вьющиеся длинные и ставшие почти чёрными от пота волосы резко подчёркивают мертвенную бледность лица. Фантом из сна подымает ранее за-крытые веки, и я вижу черноту выжженных глазниц.- Делать мне больше нечего! – истерично взвизги-вают осколки зеркала за моей спиной. Этот выкрик бьёт меня как электрошоком и я, вдруг вновь обретя способность двигаться, захлопываю окно и судорожно закрываю на шпингалет.

– Нет! Нет! Открой! Нет!! – От воплей фантома задрожали стёкла. А в следующий миг он лишь беззвучно шевелит потрескавшимися губами. Из выжженных глазниц стремительно выбегают две струйки чёрных слёз, и вслед за этим голова исчезает: он падает вниз. Ирреальность событий оглушает, и я стремлюсь лишь к тому, чтоб никому не позволить забраться ко мне в окно. Поэтому закрываю и вторую раму, защёлкивая нижний шпингалет.И тут… слышу, как к звукам прыгающих осколков зеркала добавляется новый, из спальни: это заскрипела кровать. И я знаю, что это значит. Пусть я обезумел, но тут и дураку понятно, что там происходит. Надо бежать отсюда – прочь из этой квартиры. Я кидаюсь к коридору, но осколки зеркала сгруппировались у двери и бешено скачут, подпрыгивая метра на два. При этом они не разбиваются об пол, как должно было бы быть, – да разве ж можно здесь чему-то удивляться! А из спальни уже слышатся шаги. Я кидаюсь к стоящей впритык к стене тумбочке, на которой находится магнитофон и самое главное – отвёртка с длинным стержнем. Хватаю её и поворачиваюсь на сто восемьдесят градусов. Сбоку, по правую руку, неистово пляшут стёкла: их стало явно больше. И плевать, откуда взялись новые, главное факт – их больше. Я смотрю на зал, похо-же, мой дом уже не моя крепость. В конце комнаты, напро-тив меня, окно, за которым злобно завывает ветер, а слева от него – дверь в спальню, уже начинающая медленно от-крываться внутрь. Сжимая отвёртку в руке, жду появления себя, только что проснувшегося. Фантом вышел медленно, потихоньку покачиваясь и болтая безвольными руками. Голова опущена, с длин-ных, мокрых волос капает вода (или пот?). Косуха на нём сухая. Он останавливается напротив окна и, повернув-шись в мою сторону, начинает еле слышно мычать. Это не фантом – это зомби. Это мёртвый Я. Позади меня не-ожиданно щёлкает магнитофон, и комната взрывается, как и в первый раз, ещё до всего этого кошмара, рёвом гитар и оглушительными ударами барабанов. Но на этот раз песня другая:”Я проснулся ночью – Зубы не болят. Так какого чёрта Так они скрипят!!!”От неожиданности даже подпрыгиваю. И в этот мо-мент, перестав раскачиваться из стороны в сторону, зомби резко откидывает голову назад. Мокрые волосы, разбрасывая брызги, веером подлетают вверх и падают ему за спи-ну. Зомби медленно подымает голову и в меня вонзается взгляд выжженных глазниц. Да-да, он вовсе не слепой! Эти две чёрные дыры на белом, слегка отдающим синевой лице, внимательно смотрят на меня. Я буквально физиче-ски чувствую злобный взгляд: от него сжимается горло, он словно схватил меня за глотку, даже не пошевелив рукой. А колонки надрываются пуще прежнего: “А под табуреткою Кочерга лежит!!!”Зомби неожиданно печально улыбнулся и спокойно, грустным голосом спросил: – Почему ты не стал спасать самого себя? Закрыл окно? Сам из-за себя упал. Ты склонен к суициду…Я не понял последнюю фразу: он спрашивает или утверждает? Да как я его вообще слышу? Музыка ревёт до боли в ушах. – Никогда не мог понять ВАС, самоубийц, – про-должает зомби, или даже кто пострашнее. – Вы собирае-тесь умереть, а стоит появиться мне, начинаете дрожать от страха.- Я не собираюсь умирать!! – ору я во всё горло, что есть силы сжимая в руке отвёртку.- Значит, нам придётся помочь тебе – нам! Поворачиваю голову в сторону, где прыгали стёкла, но вместо них, в метре от себя, вижу двойника зомби, только полностью состоящего из осколков разбитого зеркала. Он – как ожившая стеклянная статуя, испещрённая тре-щинами. Даже пряди волос, свисающие с его головы, по-звякивают зеркальными гирляндами. Вижу в его “косухе” и джинсах неровное отражение себя и комнаты.- Значит, дрожать от страха?! – кричу я и, что есть силы, наотмашь бью отвёрткой по лицу зеркального де-мона. Но он оказался не пустотелым, а монолитным. Мне удалось лишь поцарапать ему левую скулу и отколоть кон-чик носа. Несколько гирлянд-волос упали на пол и разби-лись. Осколки тут же начали скакать вокруг его ног. Он зарычал, оскалив острые треугольники крупных зеркальных зубов, и потянул руки к моей шее. Вместо паль-цев у него длинные, стеклянные ножи, которые, скрежеща, быстро сходятся и расходятся, как ножницы. Отпрыгиваю в сторону и бью по ним отвёрткой. “Щёлк!” – и в моей руке остаётся лишь пластмассовая рукоять и сантиметровый, аккуратно срезанный металли-ческий штырёк. Я кидаю то, что осталось от отвёртки, в лицо зеркальной твари. Рукоять, ударившись о стеклян-ный лоб и не причинив никакого вреда, отлетает на пол.”Жинг-жинг-жинг” – работают пальцы-ножницы. Тварь продолжает тянуть ко мне свои руки, но пока оста-ётся стоять на месте. – Ну, так что? Помощь нужна или ты всё-таки сам по-мрёшь? – угрожающе интересуется демон у окна. – С помощью – это уже не самоубийство, а убийство! – не вышло у меня сказать спокойно. Ну, а то, что музыка ревёт – плевать: если я его слышу, значит, и он меня слы-шит. Быть может, он слышит даже мои мысли. – Висельнику помогает виселица, тому, кто травит-ся – яд, а тебе можем помочь мы, если недостаточно соб-ственных ног и высоты твоего этажа, – тоном учителя про-говорил демон. – А с чего ты решил, что я вообще собираюсь покон-чить с собой? – поинтересовался я.

– Как бы тебе попроще сказать… – устало вздохнула тварь в моём обличии. – О! А какое тебе, на хрен, дело? Просто отвечай: ты сам сиганёшь в окно или тебе по-мочь? Нет! Этого не может быть в реальности, меня глючит. Точно, это “белочка”! Вот, сейчас сяду на пол, закрою глаза и буду так сидеть, пока всё это безумие не прекратится.- Вот так всегда! – раздражённо заговорили в унисон моим голосом два глюка-демона и заверещали, сделав ис-пуганные голоса: – Этого не может быть! Но ведь ничего из этого я не сказал вслух! Всё-таки они слышат мои мысли. Хотя… это ведь мои глюки, не чьи-то. – Люди способны верить в абстрактную чушь, напи-санную в газете, но только не своим глазам, – продолжил уже один демон, у окна. – А если с ними что-то происходит, чего они понять не в состоянии, что выходит за привычные рамки, в которые они поместили весь мир, то сразу заяв-ляют: этого не может быть! Хотя не имеют ни малейшего понятия о том, что собой в действительности представляет реальность. Ты, жалкий человечишко, не способен понять реальность, а она такова: хочешь или нет, но ты вылетишь в это окно.Демон, уж не знаю – глюк ли, командно гаркнул сте-клянному, при этом оглушительно хлопнув (и это на фоне вопящей музыки!) в ладоши: – Свет мой, зеркальце – давай! И пальцы-ножницы у того заработали быстрее. Он медленно, угрожающе рыча, двинулся на меня. При этом из уголка, – нет, не рта, а зеркальной пасти, – стекает сте-клянная, алая слюна.”Жинг” – ножницы разрезали мою рубаху, кожу и мясо до кости предплечья.- А-а-а!!! – крик рвёт моё горло. В глазах темнеет, но я всё же вижу довольную улыбку зомби, стоящего у окна. Да, это реальность. И то, что мне предстоит умереть – реаль-ность. А раз так, то лучше выпрыгнуть в окно и прихватить с собою улыбающуюся тварь, чем просто быть изрезанным тут на куски… Он наклонил корпус вперёд и большими скачками ри-нулся к окну. В последние секунды жизнь замедлила для него ход времени (который был неизменен все его двадцать семь лет), как бы желая оттянуть приближающуюся смерть. В его комнате всего пятьсот пятьдесят пять сантиметров в длину, и чем больше их оставалось позади, тем меньше становился отрезок его жизненного пути. Он, как сприн-тер в кошмарном марафоне из фильма ужасов, вышедший на финишную прямую, с заплывшими от синяков глазами, разбухшим, сломанным носом, из которого не переста-вая текла кровь, бежал. Кровь залила нижнюю часть лица, шею, пропитала собой всю рубашку и забрызгала тёмны-ми пятнами потёртые синие джинсы. Левый рукав рубахи ниже торчащего из предплечья осколка зеркала и кисть тоже окрасились кровью. При взмахе руки она срывалась с пальцев, брызгами разлетаясь по квартире.Несмотря на ужасную боль, Иннокентий решил, что всё же, скорее всего, это – СОН. Потому как расстояние до твари сокращалось очень медленно: он бежал, словно по пояс в болоте. Из колонок вместо музыки вырывалось оглушительное мычание заторможенного безумца.Но вот до демона остался один прыжок. Иннокен-тий толкнулся ногами что есть силы, вытянув перед собой руки… И тут время вновь приобрело свой нормальный ход. Вразумительно взревел магнитофон, песня закончилась: “…Мне на всё наплевать!”Он целился демону в грудь, но руки прошли сквозь того, как сквозь дым, и врезались, разбивая, в оконное стекло. Оно со звоном брызнуло на улицу, освобождая Ин-нокентию путь.Он кричал, пока перед ним мелькали окна, пока се-рый асфальт, увеличиваясь, не вырос до размеров вселен-ной, пока… ничего не осталось в мире, кроме него.

2. НЕНУЖНЫЕ ВЕЩИ. “Дз-з-з-инь!” – звякнул дверной звонок.- О-о-о, – застонал, натягивая на голову одеяло, ле-жащий в кровати Па-ма.”Дз-з-з-инь!” – повторился звонок.- О-о-о… – решил не оригинальничать Па-ма.”Дз-з-з-з-з-з-з-инь!!!” – на этот раз звонок был раздра-жительно долог. Продолжительней предыдущего секунды на полторы. А кому это кажется ерундой, то прошу учесть, что Па-ма был с похмелья, причём – не первый день.- О-о-о-о… – Высунул он из-под одеяла скорчившее-ся в кислой гримасе, с отпечатком вчерашнего и позавче-рашнего, изрядно помятое лицо. Гадский звонок Па-ма перестонал где-то на секунду и оттого был весьма доволен собой. В наступившей тишине по его лицу скользнуло даже некое подобие улыбки. Открывшиеся, было, глаза вновь с удовольствием прикрылись тяжёлыми веками.”Дз-з-з-инь…”- А-а-а! – Па-ма подскочил, оказавшись на кровати в сидячем положении. Перепутанные, длинные, прямые чёрные волосы падали за спину и на грудь, достигая жи-вота.- А-а-а, – на этот раз просто выдохнул Па-ма и осмо-трелся по сторонам вытаращенными глазами, будто впер-вые оказался в собственной квартире.”Дз-з-з-инь!” В это мгновение он возненавидел неизвестного ему изобретателя, сотворившего это коварное устройство, предназначение которого, казалось бы, было служить удобством человеку. Но какое же тут удобство? Сплошное разочарование. В этой адской машинке, если переиначить, заключена такая сила, что вечно хочет блага и вечно совер-шает зло.

“Дз-з-з-инь!” – М-м-м! – рассерженный Па-ма издал звук негодова-ния через плотно сжатые губы. Откинув одеяло, он спрыг-нул с кровати и вскочил на ноги. Холодно! Быстро накинул рубаху и натянул спортивные штаны.- Сейчас-сейчас, – цедил он сквозь зубы, пока оде-вался. – Сейчас я выйду, дорогой ты мой утр-р-ренний гость. Молодому человеку, страдающему этим утром с по-хмелья, было двадцать семь лет. Рост он имел средний, при средней же комплекции. Несмотря на рассерженное “м-м-м” и злобное “сейчас-сейчас”, человеком он был спокойным, мирным. Который понапрасну – прошу заметить, не от лени, а сугубо по доброте душевной – и мухи не обидит. – Сейчас я тебе открою! – выкрикнул он в дверь, про-тягивая руку к замку, но ни в голосе, ни в лице желаемого свирепства не было. Наоборот, вместе с прохладой, царив-шей в квартире, на него накатил похмельный хохотунчик. Пред глазами встала совершенно идиотская картина: вот он, косматый и злой как Бармалей, с гневно выпученны-ми глазами распахивает дверь, а у его порога стоят десят-ка полтора пионеров-октябрят. Девочки – в белых бантах, мальчики – в накрахмаленных рубашках. У всех цветы. Глядят преданно да восторженно и дружно говорят вче-рашние слова Иннокентия: – Ты наш герой! Когда Па-ма наконец открыл дверь, он уже хихикал, расплывшись в совершенно идиотской улыбке. Но… вме-сто пионеров-октябрят на пороге оказались две вовсе не юные женщины, лет так под сорок пять, и абсолютно не знакомые. Одна – худая и длинная, одетая во что-то типа “аляски”. Другая – пухленькая и маленькая, этакий розо-вощёкий колобочек в шубке из неведомого зверька. – Здравствуйте, – сказала мягким и каким-то глубо-ким голосом та, что напоминала колобочек, а вторая молча переступила с ноги на ногу.

Улыбка начала потихоньку сползать с лица Па-мы, он внимательней всмотрелся в глаза маленькой. – Есть ли у вас дома ненужные вещи? – продолжила ровным голосом колобок. – Те, от которых толку никако-го? Которые хламом хламятся, о которые в спешке запи-наешься, на которые вечно натыкаешься? Ненужное ба-рахло, большое и маленькое, годами пылящееся, повсюду валяющееся? Голос колобка эхом отдавался в ушах Па-мы. – А пылью дышать вредно, – назидательно продолжа-ла она. И он вдруг так ясно вспомнил, словно наяву увидел, как они, будучи с Иннокентием ещё подростками, забра-лись в подвал и тот, когда Па-ма, по своей неаккуратности, поднял пылищу, зашипел на него: – Вот! Дыши теперь пылью, дыши! Да, мысленно соглашался сейчас Па-ма, даже по-чувствовав во рту неприятный привкус, – дышать пылью вредно…- Вредные вещи, ненужные вещи… – голос незнаком-ки доносился откуда-то с высоты. – А ведь есть и опасные вещи. Вот, смотри: это Стёпка – отрок пятнадцати лет. Слова женщины эхом звучали в голове: – Юный археолог, хоть и рыжий, но “чёрный” копа-тель. Звучит громко, а по существу: ну, балбес балбесом! Тащит в дом всякую гадость: от безобидной вставной не-мецкой челюсти, которая, со временем забытая, начинает пылиться в ящике стола, до вещей откровенно вредных и даже опасных. Мама его… Па-ма увидел крупную женщину с глазами навыкате. – Безусловно, умудрённая жизненным опытом боль-ше своего сына. Но и ей ума хватает лишь на то, чтобы из-бавить своё жилище от опасной вещи. Это, всё же, скорее, даже не ум, а слепой инстинкт. Что будет с этой опасной вещью дальше, потом, её ничуть не волнует. А мы не такие, нас это волнует.

Па-ма увидел, как крупная женщина с глазами навы-кате стоит посреди какой-то комнаты и, вертя головой, как башней танка, громогласно зовёт, должно быть, собаку или кота: – Бонифаций! Бонифаций! Ну, куда же ты забрался?Она выходит в коридор, подходит к двери другой ком-наты и спрашивает, не открывая её: – Стёпка! Бонифаций у тебя? Молчание.- Стёпка, – зовёт она в очередной раз и открывает дверь в комнату сына. Никого. Вокруг царит полумрак. У зашторенного окна на тумбочке лежат две каски: немецкая и русская. На столе – кусок размотанной пулемётной лен-ты, рядом – пара ржавых гильз. Видно, что мать относится к этому достаточно лояльно.- Бонифаций, – на этот раз почему-то шёпотом зовёт она, словно чего-то опасаясь. Женщина медленно подхо-дит к кровати и, опустившись на колени, заглядывает под неё. – Бонифаций… Что-то привлекает её внимание, она засовывает под кровать руки и, нащупав, тащит – судя по скрежету паркета – что-то тяжёлое, наружу. Стоя на коленях, она всматрива-ется в то, что извлекла из-под койки. А это – артиллерий-ский снаряд не первой свежести, да и не второй. Большой и ржавый, на вид очень ветхий. Стукни его чем-нибудь, он и рассыплется.- Безобразие, – тихо проговорила женщина. – Гадость какая-то. Она поднялась на ноги и вышла из комнаты. Спу-стя минуту вернулась с тряпкой в руке. Вновь склонилась над снарядом и аккуратно запеленала его. Затем, взяв неожиданную находку на руки, поднялась и направилась в коридор. Выйдя на лестничную площадку четвёртого этажа, прислушалась. Тишина. Она спустилась пролётом ниже и оказалась у раскрытой зловонной пасти мусоро-провода.

– Гадость какая, – прошептала она опять и выброси-ла запеленатый, как младенец, снаряд. Тот, шумно задевая стенки, полетел вниз, пока не достиг мусорного дна.Крыльцо подъезда девятиэтажного дома. К чуть при-открытой двери подсобного помещения, куда сваливается мусор, осторожно подходит неприглядного вида гражда-нин. Па-ма узнаёт его – это местный абориген по кличке “Партизан Отважный Коля”, потому что, как в песне по-ётся: проходит на радость мимо. А если не мимо, то какая уж тут радость, бич – не журавль, счастья не приносит. Он раскрывает дверь и, оставив её приоткрытой – для подсвет-ки – шмыгает внутрь. Минут через пять высовывает свою бородато-косматую, серолицую голову. Зыркнув по сторо-нам, вновь скрывается за дверью, чтобы через пару секунд выскочить оттуда с известным тяжёлым свёртком….А вот и квартира “Партизана Отважного Коли”. Ко-нечно же, кругом хлам, который пылится, и не только: на кухне он еще и шевелится. То в многочисленных драных пакетах, набитых разнообразнейшим мусором вперемешку с не менее разнообразной тухлятиной, вольготно копошат-ся опарыши. Неизвестно, сколько времени прошло с мо-мента извлечения из помойки снаряда. “Партизан Отваж-ный Коля” сидит на ящике под грязным кухонным окном и глядит на свою ржавую находку, стоящую на конфорке включенной электрической плиты. Иннокентий рассказывал, что в Североморске коре-шок, на плитке патрон строительный нагрев, бабахнул. Но чтоб вот так, снаряд… “Да ты с причудами”, – думает Па-ма. Вдруг вокруг снаряда задрожал воздух, словно нача-лись какие-то испарения.”Пожалуй, он уже готов, – подумал о снаряде Па-ма, пытаясь сглотнуть появившийся в горле комок. – Пора снимать, подгорит”. Эффект дрожания усилился и контуры ненужной вещи, опасной вещи стали становиться всё менее чёткими, пока не исчезли вовсе. На кухне потемнело… Слабым при-зрачным источником света служил лишь уличный фонарь, стоящий во дворе. Вместе со снарядом исчезли шевелящи-еся пакеты и “Партизан Отважный Коля”.Па-ма тряхнул головой и тут же схватился за неё рука-ми, словно спасая ту от рассыпания.- Ой-ёй! – воскликнул как крокодил в мультике, у ко-торого заболели зубки.Он приоткрыл зажмурившиеся от резкой головной боли глаза и так, прищурившись, стал озираться по сторо-нам.- А кухонька-то моя, – пробормотал Па-ма и, окон-чательно придя в себя, вскочил. Но затёкшие ноги подко-сились, и он тут же упал на пол.”Ого! – подумал Па-ма – Сколько ж я их отсиживал?”Поднявшись, хромая, подковылял к раковине и, от-крыв кран, жадно прильнул к холодной струе.- Вот так дела, – пробормотал он, напившись и от-дышавшись. – Я хожу во сне. Па-ма включил свет на кухне, глянул на часы – уже вечер. Потом, озабоченный тем, не открыл ли он во сне входную дверь, отправился в коридор. И ведь оказалось, что открыл. Взволнованный Па-ма случайно взглянул на вешалку – куртки нет. Может она в комнате?.. Но ведь он её вчера вообще не трогал, потому как никуда из квартиры не выходил. Девица ушла, зато пришёл сосед, и они напи-лись. Но всё же Па-ма помнит, как уходил гость, а он, за-крыв за ним дверь, лёг спать. А может, не закрыв?..Па-ма включил свет в комнате и увидел, что вся она перевёрнута вверх дном. Сразу бросалось в глаза отсутствие телевизора, видеомагнитофона и музыкального центра.”Вот так тётеньки! – подумал Па-ма, поняв, что те были вполне реальными. – Избавили от ненужных ве-щей…””Тр-р-ринь” – это телефон в коридоре. Па-ма подо-шёл и снял трубку.

– Говорит, но не показывает Макс, – раздалось в трубке. – А меня тут две тётеньки ограбили, – растерянно проговорил в ответ Па-ма вместо приветствия.3. ПИВО – РЫБА. (…когда солнце было ещё не проклято, и о ненужных вещах никто не думал)В ту субботу я проснулся довольно-таки рано: стрелки будильника показывали 10:45. Найдутся такие, кто, кри-вясь, презрительно фыркнут: тоже мне, 10:45 ему довольно-таки рано. Пусть они хоть до конца дней своих остаются кривыми и фыркают до гробовой доски. Если тебе с утра не надо, проклиная всё на свете, бежать на работу или по какой другой, обычно не менее неприятной нужде срочно идти куда-то, то вставать с постели раньше двенадцати – преступление. Причём – самое абсурдное. Потому что это – преступление перед самим собой. Но в каком преступле-нии не найдётся смягчающих обстоятельств? Вот и у меня одно, но чрезвычайно смягчающее, способное вызвать глубочайшее понимание и даже слёзы искреннего состра-дания у самых суровых судей, нашлось. Вчера была пятни-ца! И, если ты не уроженец знойного Алжира, не жующий поп-корн с кока-колой американец, не мудрый индус, швыряющий в воды Ганга кости с обгоревшими кусками плоти своего бедного родственника, кои не смог поглотить скудный погребальный костёр, не смотришь на восходя-щее солнце через узкую щёлочку глаз, а ты – балалайка-матрёшка-валенки, то тоже способен понять меня. Да, вчера была пятница.Верблюд, этот горбатый корабль пустыни, этот флаг-ман песков, способный без единой капли воды выносить долгие переходы под палящим солнцем, ощути это сверх-животное хоть на одно мгновение ту жажду, которую испы-тывал в то утро я, оно тут же пало бы наземь, чтобы околеть в страшных муках. Пить! Как же мне хотелось пить. В ушах грохотали сотни водопадов, я буквально чувствовал прохладу бурля-щей воды.Пятница – день ИКС, восемнадцать часов – время “Ч”. Время, когда вся страна, как один, встаёт на беспо-щадную борьбу с “зелёным змием”. Кто кого одолеет. И это – после тяжёлой трудовой недели, когда силы на исходе, когда человек вымотан донельзя. Казалось бы, сиди дома, смотри телевизор, кушай булочки с чаем – отдыхай, одним словом. Но нет! Мы не из тех, кто будет отсиживаться по уютным углам, когда в мире ещё столько спиртного. Конечно, и у нас есть такие, типа “моя хата с краю”, счи-тающие, что и без них как-нибудь обойдётся. Что ж, и обой-дётся. Но пусть им будет стыдно смотреть наутро в мои при-пухшие глаза. Ведь я не отсиживался, трясясь за своё здоровье. Я пил за ваше! Я, как истинный патриот, не мог оставаться в стороне. Всё как в песне: судьба народа – моя судьба. Людей под неистовым натиском алкоголя шатало и валило с ног. Ха! Русские не сдаются – это не пустые слова. Многие находили в себе силы, чтоб уже и в лежачем поло-жении прикончить ещё хоть одну рюмку водки или бутыл-ку пива, после попадая в чёрную дыру беспамятства. Но те, кто ещё мог держаться на ногах, те, кто ещё мог поднять стакан, с удвоенной силой продолжали священную борьбу, мстя за павших товарищей. Утром я проснулся хоть и сильно помятым, но с чув-ством выполненного на данном этапе времени долга. “Зе-лёный змий” был побит мною и пленён. Мы выпили прак-тически всё, а, уходя от Иннокентия, в качестве трофея я захватил, пусть и будучи порядком уставшим, бутылку пива. “Балтика” девятка мирно стояла в холодильнике. А что в этом сером мире может быть прекраснее, чем дожидающаяся тебя субботним утром бутылочка прохладного пива. Встав с постели, я побрёл к холодильнику. И, пока ковылял до него, меня терзала ужасная мысль: что, если я ночью пришёл домой и выпил пиво?! Нет! Прочь чёрные думы! Не мог я, вчерашний, посту-пить так подло с собой сегодняшним – разбитым и, несмо-тря на выполненный долг, глубоко несчастным человеком.Я открыл холодильник… О! Какое облегчение! Мир – ты не так ужасен и несправедлив, как кажется порой. Чуть запотевшая от холода, в золотой короне фольги, столь желанная и столь дорогая сердцу моему, стояла она – девятка.Какое-то время я зачарованно смотрел на нее, не ре-шаясь прикоснуться к бутылке, словно это был мираж: протяни руку, и он исчезнет. Но наконец я взял пиво, мои пальцы и ладонь ощутили приятный холод стекла. При-ложив бутылку к разгорячённому лбу, даже удивился: по-чему не слышно шипения остывающей боли. Затем, про-ведя шершавым языком по иссохшемуся нёбу, решительно раздирая золотистую фольгу, откупорил крышку и выпил разом с четверть бутылки. Это были сладостные мгновения, когда всё твоё есте-ство, подобно пивным пузырькам, устремляется со дна чёрной бездны апатии и неясных страхов ввысь – к ярким краскам праздника жизни. Облегчённо выдохнув, поставил драгоценный напи-ток на стол и пошёл одеваться. Времени это много не за-няло – я был стремителен. Вернувшись, проглотил ещё с четверть бутылки. После достал из пачки “LM” предпо-следнюю сигарету и, закурив, почувствовал – нирвана, как истина, где-то рядом. Появилось здоровое желание что-то съесть. Но сначала нужно было прикинуть, чем я распола-гаю, а чем нет. С этим и пошёл умываться. Итак: имеется кофе, сахар отсутствует, есть немного хлеба, который за-сох до такой степени, что им можно прошибить стену. Ещё есть картошка, но готовить её теперь меня не способно заставить ничто. Вернувшись к пиву, я сделал вывод: ходить в гости по утрам – чрезвычайно мудро. Прикончив бутылку до конца, я пошёл на операцию под кодовым названием “А вот и Я!”. Улица встретила меня холодным ветром, который, срывая с высоких сугробов снежную крошку, швырял её мне в лицо. Было больно от хлёстких ледяных пощёчин. Я шёл против ветра (да у нас куда не пойди – всё против него) наклонив голову вниз и периодически прикрывая глаза ру-ками, полностью сосредоточившись на дороге, не обращая ни на кого внимания.Когда я, продрогший до мозга костей, отметил про себя, что цель нелёгкого перехода близка, и остался бук-вально последний рывок, меня неожиданно окликнули.- Макс! Я оглянулся на голос, прорывающийся сквозь шквал ветра. Это оказался Иннокентий. Кстати, почему его все так зовут – никто не знает. Имя его в миру даже приблизи-тельно не было созвучно Иннокентию. Без шапки и шар-фа, одетый в “косуху”, он стоял, не обращая внимания на разбуянившуюся погоду. Его длинные волосы, стянутые на затылке в хвостик, не были заснежены, как шапки у обыч-ных людей. А лицо его озаряла такая счастливая улыбка, что прохожие, увидев её, шарахались в стороны, потуже затягивая капюшоны, пряча шеи в меховые воротники да поправляя тёплые шарфы. А причина радости, которую не могли омрачить ни снег, ни ветер, была у него в руках: два пакета (ручки грозились вот-вот порваться), набитых по большей мере бутылками. Тут лучистая улыбка озарила и моё измученное лицо. Даже не заметил, как очутился возле Иннокентия.- Такие люди, и без охраны! – воскликнул он, пре-красно зная – я терпеть не могу этого выражения.Ну, да ничего, я в долгу не остался, запричитав: – Сколько лет, сколько зим! И, обняв его, как родного брата, принялся хлопать ему по спине ладонями. Но Иннокентий зашипел, что пакеты могут порваться, и я вмиг стал серьёзен. Ну, прям как атомная бомба (или кто скажет, что атомная бомба – это не серьёзно?). Наиосторожнейшим образом я взял один из пакетов и прижал к груди обеими руками, как какое-то священное сокровище своего дикого племени.- Идём к Па-ме, закончим… – Иннокентий вдруг осёкся, зажмурился и, фыркнув, замотал головой, отма-хиваясь от своих слов, как от вредных мух. Затем, быстро сплюнув три раза через левое плечо, поправил себя: – Про-должим начатое вчера.Па-ма… Почему Иннокентия зовут Иннокентием – этого никто не знал, у меня было всё совершенно очевид-но: Макс – от имени Максим, а вот Па-ма – это как теле-передача: нам, знающим его с детства – очевидно, а для человека стороннего звучит невероятно. На самом же деле всё просто. В далёком, безоблачном детстве у нашего дру-га было более земное имя. Настолько земное, что скорее можно сказать – приземлённое… Да что уж там – конечно, приземлённое! И приземлённое до того, что и произнести не решусь. Ну, так вот: какими бы мы тогда важными, детскими делами не занимались – раскатывали зимой до зеркаль-ного блеска часть дороги, идущей под гору во дворе, или же поливали друг друга из брызгалок водой, смешанной со средством для мытья полов летом, наш друг, завидев роди-телей, побросав всё, радостный бежал к ним и кричал, как дурачок, отцу: – Па! Можно я сегодня попозже домой приду?И матери: – Ма! Я пятёрку по пению получил! Так было в детстве, так продолжается до сих пор. Пусть он уже вырос и живёт отдельно, пусть всё выражается те-перь не так бурно и трогательно, но всё же Па-ма остался Па-мой: – Па, гаишники озверели. Ма, бабок подгони до по-лучки.

Вот к этому-то Па-ме и звал меня Иннокентий. Они жили недалеко друг от друга, а магазин, у которого мы встретились, находился как раз посередине между ними. Вот почему у Иннокентия не была заснежена голова: просто-напросто не успела.- Идём, – сказал я и поинтересовался, – потому, что вчера мы, в большом человеческом количестве, сидели у него: – Как разошлись то? – Да так… – Иннокентий пожал на ходу плечами. – Я плохо помню, как ты вчера уходил, и после улучшений в памяти не было. С утра проснулся злой – в квартире, как в свинарнике, всё позагадили и водки не оставили. Всех по-выгонял нахрен… Вчера только вы с Па-мой ушли. Ну, так вот: остался я один и стал прикидывать: куда бы подать-ся – дома-то жуть! Вспомнил, что у Па-мы деньги должны быть, вот и пошёл поддержать друга в тяжёлую минуту по-хмелья. Прихожу к нему около одиннадцати, а у него там девка какая-то: сидят вдвоём, да пивко попивают.- Что за девка-то? – поинтересовался я- Вот, блин! Говорю, пиво попивают, а он – девка, девка, – обозлился Иннокентий. – Понятия не имею, что за девка! По ходу та, что он говорил: педуху закан-чивает. Если это так, то она в школе на следующий год меж восьмиклассниц затеряется. Зато вот про пиво точ-ное понятие имею – “Мельник” был, который “старый”. Но – мало. Выпили его как-то враз. Затосковал я, запе-чалился, а Па-ма, – пусть небо над ним всегда будет чи-стым, мне и говорит: не кручинься мол, есть ещё порох в пороховницах и ягоды на месте. Полез он в карманы свои глубокие… и вот я перед тобой, с разными всякостями в пакетах. Так, ведя непринуждённую беседу, морща лица в жут-кие гримасы под обмораживающими порывами завываю-щего ветра, словно желая напугать своим видом разгуляв-шуюся стихию, мы добрались до нужного нам дома. И он был прекрасен! В нём скрывалась та неуловимая красота северной глубинки, которую никогда не понять человеку, прожившему всю свою жизнь на юге и бывавшему за пре-делами Полярного круга разве что с телепередачей “Вокруг света”. Но от нашего взора эта скромная красота ускольз-нуть не могла. Дом был прекрасен, как прекрасна карлико-вая берёзка в полярную ночь или как ягель, покрывающий ковром неопределённого цвета древнюю тундру. Мы радо-вались, увидев дом, как могут радоваться дети: искренне – всей душой. А он! Из серого кирпича, с обшарпанными сте-нами, гордо стоял, подпирая такой же серый, как и он сам, небосвод всеми своими пятью этажами. Нас дом встретил как старых добрых друзей после долгой разлуки, салютуя хлопками всех подъездных дверей, задуваемых сквозня-ками. Мы заскочили в третью – всё позади: холод, снег в лицо. Впереди: пиво, рыба и сплошное наслаждение.”Дз-з-з-инь!” Ох, до чего же противный звонок у Па-мы. Лучше уж барабанить в дверь, чем слышать этот мерзкий “дз-з-з-инь”, проникающий в мозг и, должно быть, постепенно разрушающий мозжечок. – Ты не знаешь, как у Па-мы обстоят дела с мозжеч-ком? – спросил я Иннокентия.Тот удивлённо посмотрел на меня, затем, покосив-шись на битком набитый пакет, который он прижимал к груди, сказал: – А на что приобретено, по-твоему, всё это? Я только что заложил его в магазине.- Как же он теперь, без мозжечка-то? – Ф-ф, – фыркнул Иннокентий, закатив глаза и про-должая удивляться моей наивности. – А как полгорода во-обще без мозгу живут? – Полгорода… – проговорил я. – Слушай! Теперь, когда будем выкупать мозжечок обратно, главное его ни с чьим другим не перепутать, а то прикинь, достанется от Коли-партизана.- Не-е, не перепутаешь! У Коли там сухарик ржаной.

Дверь нам открывать не спешили. – С тётенькой, что-ли, чудит? – проговорил Инно-кентий. – Ага, показывает, как он пальцами на ногах фиги крутить умеет. Так как руки мои были заняты ценнейшим грузом, я не решился рисковать и звонить, держа его одной рукой. В нетерпении слегка стукнул ногой в дверь и проголосил: – Эй, на барже! – после чего послышались приближа-ющиеся шаги. Наконец, дверь распахнулась, и перед нами возник Па-ма в расстёгнутой рубахе. Он сходу накинулся на Иннокентия: – Тебя только за смертью посылать! Ты чё! На пивза-вод ездил? Или вы вдвоём, наслаждаясь погодой, решили малость погулять? Мы переглянулись. – Погода… – проговорил я.- Мозжечок! – кивнул мне головой Иннокентий. А, зайдя в коридор, мы забушевали.- Прощелыга! Ты хоть в окно сегодня глядел? Там трактора сдувает. Мы собственными глазами видели, как кошка звуковой барьер преодолела. Летит себе по ветру, вдруг – шквал. И только её “мяу” тут, а сама – уже в Кандалакше. А ты здесь окопался, крыса тыловая. Встать! Па-ма, который и не думал садиться, преспокойно за-брал пакет из моих рук и, не обращая на нас никакого вни-мания, потащил его на кухню. – Трепещи, прахоподобный! Щас мы тебе хвост от-рубим! Но наши возгласы тонули в его безразличии. Мы услышали позвякивание бутылок из разгребаемого на кухне па-кета. Тогда, умолкнув и раздевшись, мы направились со второй поклажей за ним. В этот момент раскрылась дверь в комнату и нам навстречу вышла та самая тётенька. Миниатюрная, одетая в чёрную водолазку и джин-сы, плотно обтягивающие то, что им и положено плотно обтягивать. Сама – коротко стриженая блондинка с боль-шими, голубыми, доверчивыми глазами, коими и хлопала неустанно. Обладательницы таких глаз верят в Дедов Мо-розов. И уж совершенно точно – в сказочных принцев и группу “Иванушки”. Переживают за судьбы героев моло-дёжных сериалов, ложатся спать вместе со своей любимой куклой Барби и никогда в жизни, – даже страшно поду-мать, не пробовали курить, не говоря уже об употреблении алкоголя. – Здравствуй… – у меня чуть не вырвалось – “деточ-ка”. Вот так учительница!- Здравствуй! – прохрипела она неожиданно бруталь-ным голосом и улыбнулась.Я даже в сторону отпрянул, до смерти перепугавшись. Ох-х-х, “деточка”, нужно бережней относиться к людям с похмелья! Улыбка её несколько поблекла, став какой-то неуве-ренной.- Я немного простудилась, – оправдываясь, хрипло проговорила она.Поздно. Кукла Барби, сказочный принц и Дед Мороз уже полетели к чёртовой матери, чтобы никогда уже оттуда не вернуться. Я посмотрел на выпирающие из-под наспех оде-той и плохо заправленной водолазки соски, на плотно обтя-гивающие то, что им и положено обтягивать джинсы, и вер-нулся в реальный мир, где существуют пиво, рыба и кореша. Иннокентий уже отнёс свой пакет и успел присосать-ся к только что открытой бутылке.- Поспешим, нельзя терять ни секунды, пиво в опас-ности, – быстро проговорил я и ринулся на кухню. На столе уже было всё необходимое: пару пачек “L&M” и пепельница, два нарезанных, жирных и икристых ерша (когда только успели!), чайные кружки и четыре открытых, но пока ещё полных, за исключением Иннокентьевой, буты-лок “Невского”. Остальные двенадцать нашли своё, весьма временное, пристанище в холодильнике.