... В среду на будущей неделе

— Зачем — голые? — встрепенулся Митрофан Ильич.

— Разве что макаронами наживлять! — засмеялся Глыбин.

— Макаронами… — обиделся старый рыбак. — Макароны ты и сам за милую душу поешь. У нас скумбрия имеется. Давеча две кадушки засолили. Тузлучок слабенький делали.

— Тузлучок слабенький! Я, старче, о той скумбрии тоже маракувал…

— А чего, рыба как рыба! — вставил Мыркин, спрыгивая с площадки. — Для наживки в самый раз. Пахучая, за версту белуга учует.

Глыбин недовольно посмотрел на радиста, качнул головой:

— Без тебя знаю, что пахучая. Да только какой от нее запах, когда она соленые ванны приняла? Я еще не слышал, чтобы на соленую наживку ловить. Узнают, на все море смех поднимется. Как же, соленые рыбаки объявились!

— Умные смеяться не станут, а дуракам — потеха! — отчеканил Лобогрей, до этого не вступавший в разговор. — Над поисковыми эхолотами тоже посмеивались. А теперь поищи катер без эхолота. Как ты хочешь, а попытать счастья надо.

— Тэк-с, — почесал затылок Глыбин. По его виду можно было понять, что он держит в голове какую-то другую мысль, которую не решается высказать вслух. — Тэк-с, — повторил он и хлопнул себя по колену. — Насчет белуги у меня другая хорошая думка была…

Лобогрей настороженно уставился на кэп-брига.

— Договаривай, — сказал он.

Глыбин молчал.

— Говори, Макар! Может, думка толковая… — поторопил Иван Иванович.

Лобогрей поморщился, сказал:

— Я его думку знаю, он мне уже говорил о ней. И местечко на карте показывал…

Глыбин повел плечами, неторопко поднялся и уколол Лобогрея зрачками:

— Не ерепенься! Я не с тобой разговор веду! — И, отвернувшись от него, обратился к Моченому: — У меня вот какое предложение. Когда мы сюда шли, я в море буйки заметил. Флажки на них черные. Белужьи. Я на всякий случай то место на карте пометил.

— Поняли, какая у него думка? — не выдержал Лобогрей.

— Не мешай! — отмахнулся от него Глыбин. — По-моему, надо сходить туда, поднять посуду и… А потом опять бросить на место. Никто и знать не будет, кроме нас самих.

— Ай-яй-яй! — покачал головой Митрофан Ильич. — Вот это намаракувал!

— Такое не пройдет! — твердо сказал Лобогрей. — За такие делишки под суд отдают. Кроме того, мы сами рыбаки и знаем, как белуга достается.

— Нет, воровать не гоже, милейший! — поддержал Лобогрея радист. — В воришках еще не ходил, да и не имею такого желания! От своих мозолей рыбешка куда аппетитней!

— На чужом горбу в рай не пустят! — подал свой голос Печерица.

Брага понял, что Глыбин попал впросак, и решил помочь ему.

— А мы всю белугу забирать не станем, — прошепелявил он, покашляв в кулак. — На котел парочку — и хватит. — Боцман угодливо покосился на Глыбина, но тот не обратил на него никакого внимания. Брага осекся и замолчал.

Убедившись окончательно, что номер не удался, Глыбин решил свое предложение перевести в шутку. Он вдруг неестественно загоготал, выкрикивая:

— Молодцы! Го-го-го. Ей-богу, молодчаги! Я в вашей честности нисколько не сомневался! Понятное дело, за такие фортели по головке не погладят. А ну — по местам! Белуга так белуга! Вира якорь!

Павлик отбросил ведро под шлюпку и с радостью метнулся к якорной лебедке, чтобы помочь вращать розмахи [12] . Теперь-то он наверняка узнает, как ловится «крупнокалиберная» рыба!

Но тут ему дорогу преградил Брага.

— Слушай, что ты за человек? — с укором сказал он. — Или ленивый или нарочно делаешь…

— Вы о чем, Фрол Антонович? — удивленно спросил Павлик и добавил: — Я же палубу окатил. Проверьте!

— Ну и пацан! — поморщился боцман. — Неужели ты и дома такой?

12

Розмах — маховое колесо.

Павлик насупился.

— За что вы все время на меня нападаете? Стыдите…

— Ишь, притворщик! — сокрушенно покачал головой боцман. — Вроде не понимает. Ты куда ведерце швырнул?

— А-а! Так бы и сказали! Я сейчас! Я быстро! В одну минуту!

Он метнулся к шлюпке, достал ведро и отнес его в «два нуля».

Когда Павлик вернулся на бак, якорь уже выбрали из воды. Рыбаки разошлись по своим местам, а Брага ожидал его.

— Это бригадное имущество, — наставительно сказал боцман. — Если каждый будет так относиться… — Он помолчал и добавил с сожалением: — Хотел тебя на баркас взять, а теперь…

— Простите, Фрол Антонович! Я больше…

— Н-ет, хватит! Пеняй на себя.

— Ну, извините…

— Я Тебе много раз прощал.

— Это последний.

— Нет-нет! Сказал — значит, баста! Сам на себя обижайся.

— Какой вы бездушный! — с горечью вырвалось у Павлика. Он понуро опустил голову и медленно пошел от боцмана.

Радостная весть

Постановку камбальных сетей и белужьих крючьев Глыбин поручил Гундере, Лобогрею и Тягуну. Старшим на баркасе кэп-бриг назначил Брагу.

— По теченью сыпьте, — предупредил он боцмана, хотя прекрасно знал, что рыбаки в этом деле не новички.

Павлик суетился среди рыбаков, помогая им переносить тяжелые корзины с «посудой», надеясь, что этими стараниями заслужит себе прощение. Но Брага разгадал его тактику и старался отогнать подальше от борта сейнера, под которым стоял баркас. Однако Павлик проявил здесь удивительное упорство.

Он не скупился на слова, надеясь улестить боцмана. Называл Брагу и миленьким, и родненьким, но ничего не помогало: боцман оставался неумолим.

— Ну возьмите же, пожалуйста! Ну, что вам стоит, Фрол Антонович? — молил Павлик. — Я всю жизнь буду вас помнить! Весь век!

— Нет! Нет! Ты наказан! — отмахивался Брага.

Боцман стоял на баке баркаса, привязывая к белужьей снасти пробковый буек с ярко-черным флажком. Тягун и Лобогрей сидели на кормовой скамье, по-рыбацки — банке, и держались за отполированные руками вальки весел. Иван Иванович привязывал алый флажок к камбальным сетям, находившиеся в другой корзине.