... В среду на будущей неделе

Павлик недоуменно смотрел на Брагу. При чем тут деньги? Неужели ему зарплату начисляют за то, что он иногда помогает? Но ведь делает он это по своей доброй воле! Разве он когда-нибудь заикнулся, чтобы ему платили?

— Ступай же, бегай! — уже сердито прикрикнул на мальчугана Митрофан Ильич, и Павлик выбежал во двор.

Коридор из ящиков начинался вблизи цеховой стены и достигал причала. По всем признакам там прохода не было. Вообще правая сторона отпадала, потому что вся она была перегорожена пирамидой аккуратно сложенных бочек, впритык соприкасавшейся с глухой стеной цеха, в котором шла жабровка.

Короче говоря, бегать было негде, и Павлик просто двинулся вдоль фасада, свернул за угол и пошел сам не зная куда. Под ногами похрустывали песок, сухая трава. Кое-где на глаза попадались разбитые ящики, кучи планок, обрывки рогожи. Воздух переполняли всевозможные запахи: рыбы, паленого дерева, еще чего-то непонятного.

Увидев огонь маяка, Павлик решил рассмотреть маячную башню вблизи. По пути он наткнулся на какое-то сооружение из длинных тонких жердей. Его опоясывал низкий заборчик. Под жердями что-то мутно блестело; блеск переходил с предмета на предмет, как по клавишам.

«Надо поглядеть, что это такое?» — надумал Павлик.

Он перелез через заборчик и направился туда, где блеск был ярче. Оказалось, блестела большущая рыбина, с длинным, как у утки, носом. Она свисала с перекладины на прочном шпагате. Рыбина была рассечена по животу от жаберных крышек до хвоста и распята на распорах. Павлик вспомнил осетровый балык, которым его как-то угощал Митрофан Ильич, и понял, что здесь как раз и занимаются выделкой этого балыка. Он хотел повернуть рыбину так, чтобы осмотреть ее со спины, но едва протянул руку, как в ту же секунду чьи-то жесткие пальцы стиснули его запястье.

— Ага, попался, шаромыжник! — раздалось у самого уха, и кто-то довольно чувствительно стукнул его по затылку.

Павлик оторопело обернулся и увидел перед собой худолицего, с клинообразной седой бородой деда, на котором был плащ с откидным капюшоном. Старик злорадно усмехался и все время награждал Павлика подзатыльниками.

— Сымай рыбину, сымай! — говорил сторож. — Вещественное доказательство!

Павлик наконец пришел в себя и начал оправдываться:

— Да я вовсе не вор, дедушка! Я с рыбаками… Мы тут рыбу жабруем. Ой, да хватит вам меня молотить! Уже шея болит.

— Еще не так заболит! Я те покажу, как рыбку тревожить.

— Да ведь я не тот, за кого вы меня принимаете! Я же вам честно объясняю.

— Может, на луну летал да тут приземлился? — вкрадчиво тянул дед. — Хе-хе-хе!

— Да вон наш сейнер стоит! Поглядите!

— Мелкоту, небось, даже не нюхал, на крупненькую глазки разбежались, — продолжал сторож, не слушая Павликовых оправданий. — Ух ты, шаромыжник! Сымай, грю, рыбу!

Ничего не оставалось, как повиноваться. Павлик ухватил рыбину за хвост, а сторож чиркнул по шпагату ножом. Мальчуган взвалил рыбину на плечо.

— Пошли-потопали! — приказал дед и захромал впереди, увлекая за собой пленника. — Хорош, нечего сказать. Небось пионер?

— А вам-то что? — огрызнулся Павлик.

— А все то же: учат вас всякому такому хорошему, а у вас головы дырявые: фью-и-ить! — и вылетело!

Павлик сердито молчал. Было до слез обидно, что его ведут за руку, точно воришку. А притом, пока дед с ним возится, может, и вправду кто-нибудь этим воспользуется да натворит чего-нибудь; что ж, и за то Павлику отвечать?

Он начал выкладывать эти соображения сторожу. Результат получился неожиданный. Старик остановился.

— Это верно. Объект мне не след без надзора бросать.

Сторож нащупал на груди свисток и поднес его к губам. Раздался троекратный булькающий свист.

Они стояли и ждали, пока кто-нибудь не придет с промысла. Сторож с беспокойством поглядывал на свои беспризорные владения.

Через минуту он засвистал снова. На этот раз его услышали. Прибежали приемщик, потом Мыркин и, наконец, запыхавшийся Митрофан Ильич.

— Вызывал, Потапыч? — спросил приемщик у сторожа.

— Кликал, Григорий Степанович.

— Зачем?

— Шаромыжника поймал. За севрюжкой охотился. Он к вешалам крадется, а я слежу. Он рыбину за хвост, а я его — цап! С поличным…

— Стой, погоди, Потапыч! — перебил его приемщик, предчувствуя, что объяснениям сторожа не будет конца. Сам нагнулся, разглядывая Павликово лицо. Потом спросил у рыбаков: — Ваш парнишка?

— Наш! Наш! — воскликнули в один голос Мыркин и Митрофан Ильич.

— Это он отогреваться пошел?

— Он самый! — подтвердил Митрофан Ильич. — Только не пойму, откуда у него севрюжина взялась?

— С поличным, — неуверенно сказал Потапыч.

Павлик возмущенно заорал:

— Он мне рыбину сам в руки сунул!.. — и торопливо принялся рассказывать всю историю.

— А ты что, никогда севрюги не видел? — насмешливо спросил приемщик. — Рыбачишь, а рыбы не бачишь?

Митрофан Ильич объяснил приемщику, что мальчуган живет далеко от моря, в самой глубине России и, очень может быть, никогда не видел севрюги. Что тут, смешного? К тому же, добавил старый рыбак, мальчик очень любопытный и честный, за это бригада может поручиться.

— Тогда другое дело!

Григорий Степанович сказал Потапычу, чтобы тот отпустил пленника. Но сторож уже догадался, что поймал «не того леща», и разжал свои цепкие пальцы. Он вскинул севрюгу на плечо, сказал: «Пока!» — и засеменил к своему «объекту».

Все остальные вернулись в цех.

С жабровкой скоро покончили. Иван Иванович остался сдавать скумбрию, а рыбаки поспешили покинуть ледник. Они топтались на причале, ожидая Гундеру. Тот вскоре пришел, и баркас отчалил.

«Вот почему он тогда сам сдавал рыбу!»

Ночью штормило, и следующий День был дня «Альбатроса» неудачным.

Рыбу искали вблизи косы, уходили мористей, но нигде не смогли обнаружить. Митрофан Ильич сказал, что во время шторма она спряталась не глубину и там отлеживается. Искать ее нет никакого смысла, потому что она покажется на поверхности лишь тогда, когда совсем установится погода. Глыбин с ним согласился и повел сейнер на пока еще тусклые огоньки Соковинцев. Судно встало на якорь, повернувшись кормой к берегу. После ужина рыбаки разошлись на отдых.