... В среду на будущей неделе

Павлик поспешил исправить свою оплошность.

— Дедушка Митрофан, я не про дружбу, — сказал он смущенно. — Я хотел спросить: давно вы с ними работаете, рыбу ловите? Просто неправильно выразился.

Митрофан Ильич подобрел.

— Это другое дело, — произнес он ворчливо и в то же время добродушно. — Уж я думал было руками замахать. А ежели просто про них интересуешься, скажу, куцоватей постараюсь… С Брагой, с ним с малолетства росли. Соседями доводимся. Правда, приятельничать ни тогда не могли, ни сейчас не можем, характеры разные. Брага деньги легкие любит, они его на плохую дорожку тянут. Егор Иванович, правда, боцмана твердо держит, да и мы спуску не даем, ну все ж таки… А насчет Глыбина — этот пришлый, нам мало известный. Откуда-то с Мурманска к нам взялся. Капитанил там либо бригадирствовал, мне точно не известно. Слышал только, будто у него справка на сей счет имеется. По справке и подсунул его председатель колхоза нашему Егору Ивановичу в помощники. Месяца три как с нами. Скажу тебе по душам: при Егоре Ивановиче он тихий был, а со вчерашнего вечера… Стал у власти и стал зубастей. Вот тебе и рохля!

При этом слове Павлик вздрогнул. Мысли завертелись колесом. Рохля… Но ведь эту кличку должен носить человек с тонким голосом. А у Глыбина бас. Как бы расспросить старого рыбака, не вызывая никаких подозрений? Или уж рассказать о ночном разговоре? Нет, успеется. Павлик сначала сам попытается во всем разобраться. Это — его право, раз он первый обнаружил… Эх, если бы Игоря сюда!

Митрофан Ильич собрал со стола посуду. Миски и кружки он опустил в большую эмалированную кастрюлю, которая стояла возле надстройки и была до половины налита теплой водой. Плетенку с хлебом унес в камбуз. Вернувшись к столу, Митрофан Ильич смахнул в ладонь крошки хлеба, рыбьи кости и выкинул все это за борт. Потом принялся куском сетки протирать посуду.

Павлик наблюдал за коком, терпеливо ожидая, когда тот освободится.

— Чем теперя заниматься намерен? — спросил Митрофан Ильич, не поднимая головы и бренча посудой.

Павлик не успел ответить, так как в это время из-за угла надстройки вывернулся загадочно улыбавшийся толстяк и поманил его пальцем. Павлик послушно пошел на зов. Боцман привел ого в «два нуля» и так же молча, будто онемел, показал глазами на пол, где по коричневому линолеуму расползлись тонкие струйки воды. Павлик взял в углу швабру, протер пол. Брага опять поманил его пальцем, привел в каюту и отдернул штору. Нижняя койка была заправлена, а с верхней свисал край простыни. Павлик заправил свою койку. После этого боцман повел его на бак — носовую часть судна. Тут, возле якорной лебедки, Павлик увидел пачкотню, оставленную щенком, и от возмущения у него зарделись щеки. Было обидно до слез, но пришлось подчиниться.

После выполнения столь низкой обязанности Павлик хотел поскорей уйти от вредного толстяка, однако тот удержал его за локоть и только теперь раскрыл рот:

— Запомни, — просипел он, — пока ты будешь на катере, наши правила касаются и тебя. Тут ни мамочек, ни нянечек нет. Понял, милочек?

Павлик вернулся на корму «Альбатроса» удрученный.

— Что это он водил тебя? — спросил Митрофан Ильич.

Кок уже успел вымыть посуду. Сидя на кнехте [5] , он чистил картошку.

5

Кнехт — стойка, за которую крепятся снасти.

— Убирать заставил, — хмуро ответил Павлик. — Я в умывалке пять капель брызнул, койку забыл заправить.

— A-а! Тут ничего не скажешь. Морской закон — после себя убирай сам. Только ты старайся, чтобы Брага к тебе больше не приставал. Хорошо, Павлуша?

Павлик промолчал. Ох, если бы заглянул в эту минуту Митрофан Ильич в его душу, он бы, наверно, поразился тому, что в ней творилось.

— Привыкай, Павлуша, — ласково сказал кок, стараясь успокоить мальчугана. — Ежели что и забудешь, я тебе подскажу, а то и сам подсоблю. Морской закон, Павлуша.

— А разве это по закону, — не выдержал Павлик, — щенок нагадил, а почему-то я должен убирать?

Митрофан Ильич укоризненно покачал головой:

— Ты маненько не того, не прав. Насчет Малька у нас так: поскольку щенок гуртовый, ну, чтобы яснее, общий, мы все по очереди за ним убираем. Сегодня, значится, ты очередь начал, завтра, к показу, я буду убирать, послезавтра третий, потом четвертый… Понял, Павлуша?

Когда Митрофан Ильич ушел в камбуз за луком. Павлик пошел по проходу между бортом и палубной надстройкой. Под спасательной шлюпкой он заметил щенка, остриженного под львенка, незлобиво погрозил ему кулаком. Малек, словно понимая, что им недовольны, виновато помахал кисточкой на кончике хвоста.

Радиограмма с берега

Павлик ходил по палубе «Альбатроса», шаря вокруг любопытными глазами. Вверху, между мачтами, он увидел золотистую полоску антенны, подумал: «Радиостанция есть. Значит, с берегом связь держат». Ниже с перекладины свисали бурые ожерелья лука, витки колбасы, два окорока. Павлик заглянул в машинное отделение. Из узкого коридорчика с крутым трапом в лицо ему пахнуло сухим жаром раскаленного железа и масла. Около гудящей машины хлопотал механик. Он затягивал торцовым ключом гайку на ручке большого насоса. Обнаженная его спина лоснилась от пота.

«Как он такую жарюку переносит?» — сочувственно подумал Павлик, отстраняясь от двери. Он осмотрел вход в носовой кубрик, потрогал крепящие мачту туго натянутые тросы. На «Альбатросе» все было интересно, и Павлику невольно на ум пришла мысль: «Хорошо бы дневник завести, обо всем записывать». Но у него с собой ничего не было — ни бумаги, ни карандаша. Майка и трусы, — вот и все. Павлик вспомнил о добряке коке и поспешил к нему.

— С катером знакомился? — спросил Митрофан Ильич, вытирая передником руки. От него вкусно пахло жареным луком.

Утвердительно кивнув головой, Павлик спросил:

— Дедушка Митрофан, у вас, случайно, не найдется какой-нибудь тетради?

— Тетради? Гм. К чему она тебе?

— Хочу записать и зарисовать все, что увижу. Потом в школе ребятам покажу. А то не поверят, что в открытом море плавал.

Митрофан Ильич сказал, что, к сожалению, тетради у него нет. Она ему просто ни к чему, потому что в грамоте он «ни в зуб ногой, ни кукареку». Когда был таким, как Павлик, учиться не пришлось. Какая там учеба, когда «в пустом пузе лягушки квакали». После революции тоже не привелось. Подростком ушел на гражданскую войну, а после фронта в школу соваться было совестно — стал переростком.

— Так и остался неучем, — продолжал Митрофан Ильич. — А ведь сглупил, как сглупил! Моего возраста парни учились, а я совестился. Теперя только жалеть приходится. Угу. — Старый рыбак задумчиво подергал кончик уса. — Значит, тебе тетрадку надобно? Где бы это нам ее раздобыть? Разве у механика спросить? Спит, кажись. Ночную вахту стоял, будить жалко. Так, так… Ага, у нас двое заглазников есть! Эти без бумажек не могут. Угу.

— Заглазники? — удивился Павлик.

— Ну да, заглазники! А чтобы понятней — парни учатся не в школе, не на уроках, а сами по себе, за глаза.

— Заочники! — догадался Павлик. — У меня папами тоже заочник. Работает, а сам в институте учится.

— Так, значится, — неопределенно сказал Митрофан Ильич. — У этих, стал быть, спросить? Э-э, не выйдет! У них толстые, общие, не станут портить. А знаешь, у кого мы с тобой разживемся? Правильно, этот последнюю рубашку с себя сымет… Айда, потопали к радисту!