...И духов зла явилась рать
Шрифт:
— Хорошо, хорошо! Посмотрим, сможет ли он это сделать!
Разрисованный Человек свирепо щелкнул затвором и швырнул винтовку смельчаку.
Толпа изумленно ахнула.
Чарльз Хэлоуэй напрягся. Он поднял правую руку. Винтовка шлепнулась на ладонь. Он сжал ее. Она не упала. Его движения были точны и уверенны.
Зрители заулюлюкали, осуждая поведение мистера Дака, и тот вынужден был на миг отвернуться, молча проклиная себя.
Отец Уилла, сияя, поднял винтовку.
Толпа неистовствовала.
И пока волна аплодисментов нахлынула, разбилась и откатилась назад, он снова посмотрел на лабиринт, где,
— Мальчик! — крикнул Чарльз Хэлоуэй.
— Эй, кто-нибудь! — закричал он.
Несколько мальчиков в толпе нерешительно приподнялись на носках.
— Мальчик! — крикнул Чарльз Хэлоуэй. — Подержи. Мой сын, вон там! Он будет добровольцем, верно, Уилл?
Ведьма взметнула вверх руку, чтобы определить меру отчаянной смелости, которая как взрывная волна ударила со стороны пятидесятичетырехлетнего мужчины. Мистер Дак завертелся волчком, словно пораженный метким выстрелом.
— Уилл! — позвал отец.
Уилл сидел, застывший, в Музее восковых фигур.
— Уилл! — еще раз позвал отец. — Иди сюда, сынок!
Толпа посмотрела налево, посмотрела направо, оглянулась назад.
Ответа не было.
Уилл сидел в Музее восковых фигур.
Мистер Дак наблюдал за всем этим уже с некоторым уважением, даже с известной долей восхищения, хоть и не без досады; казалось, он так же, как и отец Уилла, ждал, что же будет.
— Уилл, иди же, помоги своему старику! — весело крикнул мистер Хэлоуэй.
Уилл сидел в Музее восковых фигур.
Мистер Дак улыбнулся.
— Уилл! Уилли! Иди сюда!
Ответа не было.
Мистер Дак улыбнулся еще шире.
— Уилли! Разве ты не слышишь своего старого папу?
Мистер Дак перестал улыбаться.
Ибо эту последнюю фразу произнес чей-то голос из толпы.
В толпе засмеялись.
— Уилл! — позвала женщина.
— Уилли! — позвал кто-то еще.
— Йо-хо-хо! — закричал какой-то джентльмен.
— Иди же, Уильям! — подхватил мальчишеский голос.
В толпе смеялись все громче, весело толкаясь локтями.
Чарльз Хэлоуэй звал. Они звали. Чарльз Хэлоуэй кричал в даль. Они кричали в даль.
— Уилл! Уилли! Уильям!
Тень шевельнулась и закачалась в зеркалах.
Ведьма покрылась каплями пота, вспыхнувшими на свету как хрустальные подвески.
— Там!
Крики в толпе прекратились.
Чарльз Хэлоуэй тоже замолк, не решаясь больше произнести имя сына.
Ибо Уилл стоял у входа в лабиринт, подобно восковой фигуре, в которую он почти превратился.
— Уилл… — тихо позвал отец.
При этом звуке Ведьма вспотела еще больше.
Уилл как слепой двинулся через толпу.
И, опустив винтовку вниз: словно палку, чтобы мальчик уцепился за нее, отец помог ему взобраться на помост.
— Вот моя левая рука! — объявил отец.
Уилл не видел и не слышал, как толпа взорвалась неистовыми аплодисментами.
Мистер Дак не двигался, хотя Чарльз Хэлоуэй все это время наблюдал за ним, в его голове изрыгали пламя и грохотали пушки, но каждый выстрел лишь слабо шипел и тут же угасал. Мистер
Дак не мог догадаться, что он замышлял. И уж коли на то пошло, и сам Чарльз Хэлоуэй еще не знал этого. Все происходило так, словно он написал эту пьесу много лет назад, сидя ночами в библиотеке, потом изорвал текст и вот сейчас пытался вспомнить написанное. Он полагался на тайные открытия в самом себе, обнажая миг за мигом, играя звуковыми воспоминаниями, нет! раскрывая перед собой собственное сердце и душу! И… теперь?!Его сверкающая улыбка, казалось, нарушила слепоту Ведьмы! Невозможно! Она подняла руку к своим темным очкам, к зашитым векам.
— Попрошу всех подойти поближе! — предложил отец Уилла.
Толпа сбилась вокруг помоста. Подмостки казались теперь островом среди людского моря.
— Смотрите на мишень!
Ведьма медленно таяла внутри своих лохмотьев.
Разрисованный Человек посмотрел налево и не ощутил обычного удовольствия от Скелета, который выглядел еще более тощим; не порадовал его и Карлик, стоявший справа и пребывавший в состоянии полного идиотизма и сумасшествия.
— Будьте любезны, пулю! — дружелюбно попросил отец Уилла.
Тысяча рисунков на подрагивающем, как у лошади теле мистера Дака не слышала просьбы, так почему бы расслышать ее самому мистеру Даку?
— Будьте любезны, — повторил Чарльз Хэлоуэй, — пулю! — И добавил смиренно. — Чтобы я мог попасть в блоху на старой цыганской бородавке!
Уилл стоял неподвижно.
Мистер Дак колебался.
В волнующемся людском море то тут, то там вспыхивали улыбки — сто, двести, триста белозубых улыбок, словно огромная приливная волна, поднятая лунным притяжением. Затем начался отлив.
Разрисованный Человек медленно протянул пулю. Его рука напоминала ленивую струю черной патоки, нехотя вытекающую из посудины; он протягивал пулю мальчику и одновременно наблюдал, заметит ли он; мальчик не заметил.
Но пулю взял его отец.
— Отметьте ее своими инициалами, — бросил мистер Дак привычную фразу.
— Нет, сделаем по-другому! — Чарльз Хэлоуэй вложил пулю в руку сына, чтобы тот ее подержал, а сам здоровой рукой достал перочинный нож, чтобы вырезать на пуле некий знак.
Что происходит? — подумал Уилл. — Я знаю, что происходит. Или я не знаю. Что же?
Мистер Дак увидел на пуле полумесяц, не счел это нарушением правил и зарядил ею винтовку, которую бросил отцу Уилла, и тот во второй раз ловко подхватил ее.
— Уилл, ты готов?
Свежее как персик лицо мальчика было сонным, — он то и дело клевал носом.
Чарльз Хэлоуэй в последний раз быстро взглянул на лабиринт и подумал: Джим, ты все еще там? Приготовься!
Мистер Дак повернулся было, чтобы пойти ободрить свою старую пыльную подругу, но остановился, услышав клацанье затвора; это отец Уилла достал патрон с пулей, чтобы убедить зрителей, что винтовка действительно заряжена. Это выглядело достаточно естественно, но преследовало еще и другую цель — когда-то давным-давно он читал, что в подобных случаях применялись поддельные пули, сделанные из воскового карандаша свинцового цвета. После выстрела такая пуля превращается в дым и пар, не успев вылететь из ствола. Разрисованный Человек, ловко подменивший пулю, уже сунул настоящую, отмеченную полумесяцем, в дрожащие пальцы Ведьмы. Она должна была спрятать ее за щекой. При выстреле она бы притворно дернулась, словно от удара пули, а затем «обнаружила» бы ее, выхватив из-за своих желтых крысиных зубов. Фанфары! Аплодисменты!