1952

Тут Проскурин выходит и коротко рассказывает о себе. Председатель городского Исполкома в молодости был здесь работником завода «Красное Сормово». Дорос до начальника бюро дизельного цеха и перешёл на партработу. В войну был секретарём Сормовского райкома ВКП(б) и парторгом ГАЗа. Затем партработник нам задвинул речугу про послевоенное развитие завода, города и области. Похвалился методом народной стройки. Проскурин сказал, что вслед за первой группой тренеров и игроков получивших ордера на строящийся дом, будет и вторая группа на следующий год. И все игроки основы будут иметь отдельные квартиры.

Я то свою очередь в первой группе отдал семейному Яшину. А теперь вот и мне личные квадратные метры светили. Ну, прям хоть женись, чтобы вместо однушки — двушку дали. Хотя, нет… Это ещё нужно киндера забабахать.

ПредИсполкома в это время заливался про Автозаводской Дворец культуры, про сдачу Молитовского моста, про новые троллейбусные маршруты, что помогут решить транспортную проблему города.

С нашей стороны выступил старший тренер команды Виктор Маслов. Пообещал не ударить в грязь лицом за границей и поблагодарил партию за заботу о советских спортсменах.

После собрания я пообщался с новым хоккейным тренером горьковского «Торпедо» Николаем Эпштейном.

— Представляешь, взял я в прошлом месяце из Электростали Юру Парамошкина, — вводит меня в курс дел клуба Эпштейн, — Так этот молодчик на прошлой тренировке так щёлкнул, что стойка с красным фонарём треснула, а в старом клубе, говорят, он две сетки вратарские шайбами порвал. Феномен.

Я молча киваю головой, думая, что стойка могла быть бракованная, да и сетки тоже. Когда все вокруг гонят «план» — такое вполне возможно.

— А ещё в хоккейный дубль пришли победители Всесоюзного турнира «Золотая шайба». — информирует меня Николай, — Там вратарь вроде неплохой. Кажется, Коваленко…

— Коноваленко. — поправляю я.

И увидев немой вопрос, мол откуда знаешь, отвечаю:

— В «Пионерской правде» про «Золотую шайбу» читал. Запомнилось.

Количество хоккейных секций в стране растёт, как на дрожжах. Все хотят играть, как Бобров, Шувалов и Жаров. В тренеры записывают даже тех, кто хоть недолго играл в русский хоккей с мячом. «Канадских» тренеров не хватает.

После обеда вышли всей командой погреться на весеннее солнышко. Тут Боря Татушин вызвался помочь Фросе поправить кусок шифера на крыше склада. Он первым полез на крышу, а Чебурашка полезла ему помогать если что. Боря, поправляя кусок шифера, оступился и, чтобы не упасть, скатываясь с крыши, схватился за халат Фроси на уроне груди. Девушка изо всех сил держалась руками за скобу печной трубы, а Боря, болтаясь в воздухе под лестницей, в это время проверял крепость пришивания пуговиц на халате у Чебурашки. Одна пуговица отскочила, вторая. Но третья выдержала и Боря, отцепился, упав на землю на карачки. Перепуганная Фрося развернулась и не сразу поняла куда это уставились ребята… Оказывается, в пылу спасения Татушина одно из мягких полушарий девушки выскочило из бюстгальтера. И народ теперь любовался на розовый Фросин сосок…

Сегодня на базе вечерняя сводная тренировка основы горьковского «Торпедо» и молодёжной сборной СССР. Бежим кросс. На первом круге нагловатый Эдик Стрельцов вырывается из общей группы и, помахав всем рукой, кричит: «Ну, я пошёл!».

На втором круге основа чуть поднажала и догнала запыхавшегося беглеца. Колобок похлопал по спине будущего Мастера и спросил с подковыркой: «И куда это, Эдик, ты пошёл?».

Мне втягиваться в тренировочный процесс было нелегко. Я знал, что со временем снова стану, как неутомимый Энерджайзер. Нужно только потерпеть.

Сижу вечером, кефир кушаю, никого не трогаю. Подходит Васечка и просит заценить…

Стенгазета про попавшего в вытрезвитель и пропившего всё с себя Зибора(сапожник команды). Так то он считался умнее Головы(косарь), но когда уходил в запой, то пропивал всё-всё, вероятно, стараясь побить мировой рекорд по количеству выпитого алкоголя за сутки…

— Вот стишок для стенгазеты сочинил. — сообщает мне начинающий графоман, — В прошлый раз про Голову было, как он по большому в прорубь ходил, да и упал воду. Хорошо, что Зибор его назад вытащил, а то бы утоп…

— А чего это он в прорубь то ходил, — интересуюсь я.

— А у Головы зазноба — прачка. Так вот она ему пьяному не дала. А он решил навалить в прорубь, где она бельё полощет. Дерьмо же не тонет… Да только вот сам упал… А этот стих про пропойцу Зибора… Держи.

Читаю: «Ты пьёшь, как скотина и стал подлецом! И стыдно тебе глянуть правде в лицо! Ты пропил спецовку, ремень, сапоги, а если б на край наш напали враги? То в чём бы ты, Толик, пошёл на войну? Молчишь? Жалость душит к себе самому? Тебе мы одёжку собрали гуртком. И хватит, Толян, быть таким дураком!».

— Восклицательных знаков много, — замечаю я, — А так, нормально.

Перед сном Колобок рассказывает историю про нашего дублёра Вову Салькова.

— Этого кренделя взрослая девушка полюбила. А он, гад, этим пользовался в прошлом году. Сам сопливый ещё, а комнату для этого дела снял. Окучивал подругу конкретно. А девушка эта, Катя Кочетова, ГАЗовская ученица с участка гальваники, влюбилась в него без памяти. Она на два года старше него. Не красивая и не страшная. Обычная. Ходила на все матчи с его участием осенью. Володя же просто использовал её доброту для снятия сексуального напряжения. Она попросила его прийти на Новый Год к ней в общежитие. Но Сальков, наверное, забыл и пробухал с друзьями. Катя, через меня, подарила ему приготовленный собственноручно вытравленный брелок для ключа в виде адидасовского мяча. В феврале когда Сальков забыл поздравить её с днём рождения, то она взяла в ГАЗовском комитете комсомола путёвку на строительство городка в Братске и уехала. Говорили, что когда Салькову сказали про то, что она сегодня уезжает, то у него словно бы открылись глаза и он побежал на вокзал. Не успел. Пришёл назад пьяный и грязный, словно заливал спиртным вселенское горе… Такие вот дела. А ты говорят с финкой крутил. Врут? Что-то я сомневаюсь!

Глава 4

«…Сейчас каждому стало понятно, что КПСС, под руководством Горбачева, сдала империалистам и Советский Союз, и все страны Варшавского договора…»

Эрик Хонеккер, глава компартии ГДР.

8 марта 1952 года. Горький.

Перед утренней тренировкой тащим с Амосовым старые тумбочки на склад. Нужно получить у кладовщицы Фроси Колобковой новые. Подходим к открытой двери склада, Амосов останавливается, тихонько ставя покоцанную мебель на землю и прикладывая палец к губам. Мол, тихо. Слушаем, как Татушин с Чебурашкой за дверью разговаривают…

— Не напрягайся так, клуша. А то ничего не выйдет…

— Но, это же мой первый раз…

— Не сдвигай ноги, дура. Так ничего не получится… Готова?

— Нет… А-а! Держи меня! Я сейчас упаду! — раздаётся какой-то грохот, — Куда руку суёшь? Ты, вообще, нормальный?

— Чего ты боишься? Во второй раз будет легче! Ладно, давай! Не бойся, я держу.

— Погоди-погоди! Я что-то перевозбудилась! Не нужно так спешить!

Амосов хмыкает и, сделав кольцо из пальцев, тычет в него пальцем другой руки.