42

Его правый указательный палец с классической ньютоновской непристойностью проходит сквозь кольцо, образованное двумя пальцами левой руки.

— Мост Эйнштейна — Розена [68] , — по-матерински заботливо говорит Пэтти, спеша уберечь меня от стыдливого румянца.

Можно предположить, что каждая черная дыра порождает новую вселенную, отражая все свое вселенское окружение, чтобы — разумеется, с некоторыми искажениями — скопировать его на другую сторону.

68

Общая теория относительности допускает возможность существования «кротовин» (иные названия: кротовые норы, червоточины, мосты Эйнштейна — Розена), своеобразных туннелей в пространстве-времени, которые позволяют попасть в прошлое и были впервые описаны в 1935 г. Альбертом Эйнштейном и Натаном Розеном.

— И мы допускаем, что они нашли мост, шесть недель тому назад! — кричит Стюарт, продолжая радостно протыкать свою нехитрую модель. — Он должен был наконец появиться из тумана.

— Но ты ведь знаешь, что это означает.

Стюарт кивает, принимая из рук Куботы неожиданный поднос со свежими коктейлями, в которых кружат оливки, что вынуждает его забросить секс-машину и заняться раздачей стаканов.

— Да, время пойдет назад, это ясно. — Он смотрит на меня, на Бориса, на четырех других зомби, которые вдруг собрались вокруг нас с надежой и непониманием во взглядах. — Это единственный шанс. Или может, вы думаете, что это все реально? — Он стучит по стойке, по алебастровой груди похотливой старшей сестры Нефертити, по своей голове.

Пэтти ничего не отвечает, и это, пожалуй, самое зловещее в данную секунду, которой никогда не будет.

Только представь себе: завтра откроется мост. И ты уже в компании фараонов, пирамид, перед каменной маской сфинкса.

Следовало еще два-три дня подождать с днем рождения. Тогда мне никогда не исполнилось бы сорок лет, по меньшей мере здесь, в этой вселенной, в этом космическом трупе, в позднеегипетском западно-швейцарском баре.

Рассмотрим для начала мужчину, лежащего навзничь на улице, в большой луже крови. Поскольку, умирая, он не закрыл глаза, ему нет нужды их открывать. Он движется по все более яркому, все сильнее сверкающему туннелю света, будто летит в самое сердце солнца, однако вокруг уже темнеет, и экстатическое наслаждение полетом вынужденно сменяется полумраком, умброй, расплывчатыми цветами биологического существования, и, предвещая замирающее облегчение ужаснейшей боли, загорается красная вспышка разрушения, стена огня, сквозь которую он проходит с разбитыми лопатками, раздробленным тазом, пронзающим сердце ребром за ту малую долю секунды, пока его тело тесней всего вжимается в брусчатку улицы и разрывается, крошится, лопается, растягивается и тут же обретает нечто новое, а именно откровение не-умирания, когда растекшаяся кровь с удивительной скоростью и точностью вливается в заново возникающую систему сочлененных, хитрым образом сплетенных сосудов, разрывы кожи склеиваются, кости, жилы, хрящи с гадким дробящимся внутренним хрустом возвращаются на позиции полностью здорового старта, в момент которого у него пропадает всякая боль и каждая пора наполняется последним, счастливым неверием, что с ним действительно может что-то случиться при подобном падении. И вот уже позади короткий рывок, точнее, вибрирование, отвратительная дрожь удара или скорее даже спазматическое освобождение марионетки — она оторвалась от земли и, хватая руками воздух перед собой, парит на уровне колен, потом животов прохожих, которые с криками торопливо подбегают поближе к месту взлета. Мужчина взмывает вверх, неудержимо, в прозрачной синеве летнего неба, голый и бескрылый, с чистой левитирующей силой ангела, каким его изобразил бы в кино Микеланджело. Его запрокинутая, вновь не размозженная голова с каштановыми, вновь сухими, не измазанными кровью и костяными осколками волосами, медленно выпрямляется. Но не слишком медленно. Ему отпущена ровно одна секунда для роскошного подъема. Искаженные ужасом лица прохожих успокаиваются, головы их опускаются, в то время как он стремится вверх по дугообразной траектории (с такой великолепной панорамой, но столь досадно торопливо), вперед ступнями, ногами, на уровне голов туристов его обнаженный торс изгибается, как у прыгуна в воду, который в прыжке назад через голову спустя четыре или пять метров рассчитывает встретиться с поверхностью воды. Мраморные ленты кампанилы мелькают перед ним, цвета слоновой кости, дымной зелени, бледной розы, словно башня ракетой врезается в пьяц-цу, но нет, это он сам, увесистый небесный танцор, поднимается со странно изменчивым (боже мой, раз так суждено) паническим настроением, слегка наклоняясь вперед, обозревает появившуюся крышу отеля, старый фасад, окно комнаты, и достигает по-настоящему страшного мгновения, когда после столь элегантного птичьего взлета он с растопыренными ногами, бьющими по воздуху руками и выпяченным задом приземляется на подоконник. Меня он не видит. Осталось пройти сквозь дрожь фатального и гнетущего облегчения, с каким многие отдаются в руки судьбы, поняв ее непреложность, обратно в обжигающее пламя страха смерти. Меня он не видит. Секунды его полупараболы: стряхнуть с себя смерть, лежа на Пьяцца дель Дуомо, — раз; взлететь — два; сидя на подоконнике, отчаянно искать опоры в пустоте, в воздухе, который еще ни одному мастеру не удалось изобразить таким восхитительно пустым, — три. Меня он не видит, поскольку из очень краткой, невероятно как возникшей паники (перед тобой раскрывается пустое пространство, и на тебя набрасывается разъяренный мужчина) он сразу же соскальзывает в блаженную секунду, где он опирается на подоконник, голый, солнце приятно печет в спину, он глядит на сидящую женщину. Для него отсутствуют нулевые секунды, в которые я его обнял и помог забраться на помост, откуда стартовал его полет навстречу величайшим достопримечательностям Флоренции. Он не печалится. Для него смерть столь же призрачно лежит позади, как для вас — рождение, в то время как далекое прошлое мерцает впереди в розоватых тонах, ему однозначно повезет, раз у него элегантная врачебная практика на западе Берлина (серая зона, между Уланд– и Моммзенштрассе), загар и спортивная фигура говорят о любви к спорту, ему предстоит лихая студенческая жизнь и утешительный приз молодости взамен того, что мало-помалу, после каждого экзамена и зачета, он потеряет свои профессиональные знания. Но пока он живет Здесь и Сейчас (которое подслеповато пятится задом), в пространстве Только-Что гостиничного номера и споро преодолевает легкий дискомфорт, вызванный нахлынувшими, а возможно, и высказанными угрызениями совести его замужней возлюбленной, потому что близкие перспективы столь хороши, и вот уже он лежит в объятьях Карин, которая, пусть не очень юная, зато чудесная и приятная, опытная женщина, из ее конвульсивно хваткого кустистого логова он только выскользнул, чтобы теперь, со вновь участившимся пульсом устремиться обратно, удивительно, как все ловко получается в этом отрадном состоянии, которое стремительно нарастает, переходя в совместный стремительный взлет на вершину горы, какая при взгляде с этой стороны обещает быть гораздо круче, но подъем по влажной траве оказывается весьма, даже слишком быстрым, а долгие беззвучные вздохи приводят на плато, где он крепко спотыкается и затем с невероятными виртуозностью — такое удается лишь заслуженным супругам да парочкам со стажем — и непокорностью получает внутри нее, из ее нежной глубины за три спазма вязкое, как обойный клей, благословение, которое пронзает его до самых яичек, и он вскрикивает, встретив малую смерть так скоро вслед за смертью большей, и принимается уже по-настоящему усердно работать, с чувством входя, мощно выходя. Ах, Карин, когда ты убираешь руки с моих плеч, все оканчивается пламенеющим возбуждением.

ФАЗА ПЯТАЯ: ФАНАТИЗМ

1

Будущее черно. Оно лежит в наших зрачках, оно там, пока мы существуем. Об этом мы и раньше могли бы догадаться, когда сохраняли себе на память картинку для будущего ночного кошмара или видеоклипа, когда среди сотен манекенов в уличных кафе и шикарных ресторанах спорили с загорелыми и небритыми философами из-за спрятанных пасхальных яиц [69] времени. Надежные — до смерти надежные — фотоэлементы управляли стеклянными дверьми, которые некогда моментально раздвигались для каждого и при каждом шаге. Ты хочешь что-то увидеть, а через широко распахнутые двери уже хлынул поток времени и проносится сквозь тебя в прошлое, смывая твой труп, в тот самый момент, когда ты как будто понял, что же перед тобой. Город Женева и его сто шестьдесят тысяч болванчиков ждут твоего следующего шага. Предвидеть, предсказать можно только большие вещи, пару десятков тысяч домов, гигантскую лужу озера, горы Салев, Монблан, Модит — колизей будущего, его застывший архитектонический скелет, не тронутый с момента последнего ледникового периода или последней бомбардировки. И напротив, сомнительное, шепчущее, текущее, целлулоидно-серое, призрачно непостижимое копошение будущих людей на арене этого колизея всегда оставалось для нас непроницаемым, мы ощущали только жестокий и властный ритм, командующий массами, день, ночь, начало работы, конец работы, час пик, пробка, телевизор, сон. И как же сильно притягивал футуристический мир теней и призраков, который в любой миг мог оборотиться кровеносным, пульсирующим многоцветием настоящего времени настоящей жизни: рождение, любовь, брак, авария, смерть. Все это, биенье волн, течения, приливы и отливы, великое беспокойство отнято у нас, социальное море исторгло нас на берег безвременья. Осталось — ближайшее, нижний слой под последней рубахой. Наше будущее — собственное тело. Если я буду существовать, то наткнусь на мои кости, на полутьму моей головы, на расплывчатую, своеобразно вместительную внутренность моей груди. Если моя плоть не отбивает для меня времени, то времени у меня нет, и все коченеет. Следующая секунда столь же верна и реальна, как движение моей правой руки, которая уже поднимается. Я предсказываю следующее биение моего сердца — или ничего. Семьдесят тел, вскоре только шестьдесят восемь, на территории ЦЕРНа в нулевую неделю, сорок, нет, сорок один сейчас, если верить списку. Никаких споров зомби в кафе.

69

По европейской традиции, на Пасху дети ищут спрятанные в саду или во дворе раскрашенные яйца.

Давно не виделись: Анри Дюрэтуаль, любитель бразильских трансвеститов. Разжирел, старина. Неумело заверяет, что уже три года как не был в Париже. Вместе с ним за столиком — Стюарт Мюллер и шотландец Джордж Бентам с посеревшим лицом, в солнечных очках с желтыми стеклами. За соседним — маниакальный семьянин ЦЕРНист Оливье Лагранж, чья жена Мария и дочери (Мария-Анна, Мария-Тереза, Мариэлла) вянут и тлеют на роскошной вилле с прекрасным старым садом, потому что, не в силах от них оторваться, он тем самым заживо убил их, некротизировал, превратив дом свой в светлый склеп. Тем не менее или как раз поэтому он, по-видимому, отлично ладит с супругами Штиглер, коренастыми бывшими референтами Тийе, которые не надышатся на свою дочку-эльфенка и одевают ее как китайскую принцессу, а в день рождения подарили сто шестьдесят тысяч кукол в натуральную величину. Я замечаю, что образовались новые группировки и союзы, например, между базельцем Шмидом, ковавшим железо пока горячо, и Каролиной Хазельбергер, экс-секретаршей Мендекера, чьи невысокий рост и заметная пуче-глазость подошли бы скорее Стюарту Миллеру, или между наконец-то объявившимся (некогда голубым?) математиком Берини и по-мальчишески дерзкой Моник Серран, всегда одетой исключительно «от кутюр», которую Кубота называет не иначе как «эта злая женщина» (помилуй, Хронос, тех болванчиков, что попадутся им на пути!). Пятнадцать, двадцать людей постоянно встречаются на набережных, точнее, уже только на набережной Монблан, сконцентрированное и гипернервозное общество, похожее на сжатые в коробке? Планка элементарные частицы. Кто-то не носит не только часов, но и почти никакой одежды, точно готовясь к скорой кремации, в то время как другие, и их большинство, внезапно вспомнили про былые тщательность и аккуратность и, кажется, ожидают комфортабельной яхты, которая должным образом перенесет их в пространство-время повсеместно стреляющих бутылок шампанского.

Опять забвенье ритма, опять страдаем от путаницы в летнюю ночь. Вдруг чувствуя в кафе легкую усталость, понимаешь, что сейчас четыре часа (гипотетического) утра или семь вечера, причем вторично, за тридцатипятичасовой пылающий день. Тогда валишься в сон, безудержно, как прежде набрасывался на бордель или, оголодав, на закусочную. Просыпаешься в чулане или в дорогих апартаментах. Так я — почти случайно — вновь встретил графиню с ее росистым норковым мехом, которая, как встарь, была влажна и радушна, хотя и без приветствия. Не прикоснувшись к ней, я провалился в сон, как истукан, через четыре часа очнулся для услад, но тут же позабыл, чего, собственно, в ней ищу. Рассеянно простившись, оделся, но развернулся у двери и, присев на кровать, умиленно рассматривал ее мечтательное, тонко очерченное лицо, веснушки, аристократически орлиный нос, узкий рот. Чтобы она вспоминала меня в мое отсутствие, я подарил ей хронометрического зайца Пьера Дюамеля, мой верный талисман все эти ложно-годы. Прочие зомби рассказывали о похожих бессмысленно-щедрых жестах. Кубота попросту забыл где-то свой рюкзак оценочной стоимостью десять миллионов швейцарских франков.

Наверное, никто не знает больше, чем Пэтти Доусон. Я почти уверен, что кто-нибудь из прежних приятелей по ЦЕРНу поделился с ней планами опытов на Пункте № 8. И все же ее не расспрашивают, веря, что лучше дождаться Шпербера с полным отчетом. В результате наших, говоря словами Катарины, саранчовых набегов многозвездные прибрежные рестораны страдают от продуктового дефицита эры социализма, так что горячий кофе, столь необходимый для трудоемких дебатов и аритмических фаз, приходится приносить от вокзала Корнавен. В трезвом состоянии Пэтти отказывается упоминать о мосте Эйнштейна — Розена. Наконец-то пришло время экспериментов, после пяти лет изматывающих, безысходных теорий. По этому пункту царит общее согласие, видимо замечательно подтверждающее Шперберово учение о фазах. Зомби эпохи безумных световых лет все без исключения стали фанатиками, фанатиками (спасительного, как они надеются) дела или фанатиками-фаталистами, как мы с Куботой, которых целое море отделяет от их возлюбленных (чудовищная, непроходимая громада стеклянных осколков между Кореей и Японией с миллиардами впаянных рыбо-мобилей и бесконечность, которая внезапно легла между мной и Карин в том гостиничном номере, ибо, согнувшись над ней, как зубной врач — может быть, имитируя ее саму? — я понял, что не смогу больше до нее дотронуться). Принудительно сплоченная команда полуденных призраков желает добраться до выхода, прорваться к бездыханным болванчикам, которые скованно стоят вокруг наших столиков и над ним, на балконах отеля, или сидят (все еще?) за рекой спиной к спине на газоне острова Руссо, или запаяны в автомобильные клетки, мешая свободной ходьбе по улицам. С чисто математической точки зрения, говорит одетый в безупречный летний костюм коричневого цвета и лоснящийся, как маньяки в кино, Лагранж за столиком с двумя одетыми на четверть в ярко-розовое (посещенными) англичанками, гигантской расширяющейся вселенной соответствует крошечная сжимающаяся, следовательно, из точки перехода, из мертвой точки, где мы, похоже, несколько лет находимся, есть два пути, возвращение, обратный взрыв большого воздушного шара или хлопок взорвавшейся горошины, который, возможно, спровоцирует что-то вроде бешено мчащегося будущего, словно временное измерение на полосе обгона. Ради того, чтобы снова сесть за руль, откликается «леди Диор» (Моник Серран), она готова рискнуть чем угодно. Упоенное одобрение всех прочих безумных автомобилистов вокруг. Берини и Джордж Бентам, откинувшись, как шаловливые мальчишки, на спинки стульев, принялись крутить воображаемые рули и переключать несуществующие передачи. Если бы вдруг одним РЫВКОМ их АТОМы рванули бы вперед и, перестроившись за грязно-белым грузовичком «Метплер, аварийный электроремонт», свернули бы налево на улицу Монту, мы, вероятно, не остолбенели бы от изумления, но быстро сами нащупали бы ногой педаль газа. Тень Хаями, очевидно, вдохновила автомобильные мечтания, затмив перспективу разрывания нас в клочья за счет инфляции времени. Хаями появился внезапно, хотя без спецэффектов, отделившись вдруг от мавзолея герцога Брауншвейгского [70] .

70

Свергнутый с трона герцог Карл II Брауншвейгский (1804—1873) жил в изгнании, в том числе в Женеве, и завещал этому городу свое немалое состояние при условии, что в его честь там воздвигнут точную копию веронского надгробия Скалигерри.

Зомби обыкновенный социально непригоден. Мы еще можем сконцентрироваться, когда полусонными призраками сидим в кафе, предчувствуя то ли страх смерти, то ли дрожь предстартовой лихорадки. Но вот уже несколько лет никто из нас не видел настоящего боевика.

Поэтому сориентироваться было нелегко. Итак, первым возник Хаями, шагая вразвалочку со стороны мавзолея, безо всякой маскировки, но какой-то обесцвеченный и полупрозрачный, словно призрак герцога Карла, — белые кеды, голубые джинсы, бледно-розовая футболка с пришитой аппликацией салатовой черепахи, дымчатые очки. Для большинства прибрежных зомби явление вполне привычное, только по ревизорам из Грин-дельвальда пробежал холодок. Зато появившийся слева, на улице Альп, доктор Магнус Шпербер — событие чрезвычайной важности. Борода по-прежнему всклокочена, красные уши на месте, как и вечная ковбойка, вельветовые брюки, константа сандалий. Он прост, уникален, в единственном числе. Никаких искажений и деформаций. Как раз намеревается поприветствовать Хаями, который, в свою очередь, здоровается с ним аккуратным легким кивком. А у доброго десятка зомби, попивающих кофе и прохладительные напитки, явление знатной особы может вот-вот спровоцировать сомнительный экстаз и исступленную жажду спасения, словно у Шпербера открылись стигматы. Но внезапно все меняется, потому что лица Шпербера и Хаями одновременно искажаются, вопросительно (никто из нас ничего не говорил), тревожно (неужели с нами или болванчиками вокруг что-то случилось?), испуганно, черт возьми, страшный хлопок (вроде бы знакомый мне) и вспышка внутри нашей хроносфер-ной палатки буквально подбрасывают нас. Вытянув дрожащую руку, наш полукруг мстительным пугалом пересекает маленькая черноволосая женщина в синем платье и кедах, вновь стреляя (и опять хлопок мне знаком, я же и сам пользовался пару раз), вновь бессмысленно, ведь и моего мощного «Кар МК9», который я опознал раньше, чем увидел Софи Лапьер, хватает лишь на метр согласно законам НБ (новой баллистики), так что обоих вольнодумцев (за секунду грозящей расплаты нас пронзают — зрительно, безболезненно, внутренне — калейдоскоп голых фигур в шале, воспоминания о черной и белой королеве и о школьнице Машеньке из Шильонского замка, о постыдном, хотя и упраздненном четвертом киоске для «Бюллетеня») еще спасает надежное удаление, поэтому они бросаются врассыпную, насколько можно рассыпаться двоим. При этом выясняется, что для Софи существует лишь Хаями. Пулеголовый, к которому пули и стремятся, все-таки физик, поэтому полагается на спасительную даль, однако уступает Софи по силе ускорения и энергии. Мы уже больше ничего не слышим, когда они бегут через поток транспорта к кулисе пестрых лодочных парусов, все сильнее сближаясь, причем количество беззвучных вспышек выдает знатоку стрелкового оружия, что опасность для Хаями, который, похоже, решил прыгнуть в озеро, сводится к двум последним патронам стандартной обоймы. Но даже их хватило бы для мести, если бы Софи не попалась в открытую засаду, которую устроил потрясающий Антонио Митидьери. Получив возможность по пути с озера насладиться сценой погони, он замер рядом с туристкой вполне подходящего ему средиземноморского вида и, когда бегущий пули японец промчался мимо, легко и небрежно выставил влево ногу. Он все-таки врач. Софи упала, выронила оружие, скользнувшее в следующую хроносферу. Когда Митидьери помог ей встать, Хаями уже схватил мой пистолет. За рукоятку, двумя цепкими пальцами.

2

Немедленно было устроено подобие семейного суда. Как можно короче, ведь мы все ожидаем от Шпербера мирового восхода, начала нового времени, чудо-моста. Но оказалось, что одна истеричная женщина с пистолетом может встать на пути целой вселенной. Получив обратно «Кар МК9», я вынул из него магазин. И вот заново излагается история об эпидемии в Деревне Неведения. Софи рассказывает ее точно так же, как несколькими днями раньше нам, и собравшиеся на набережной зомби, как несколькими днями раньше мы, улавливают лишь временную связь между экспедицией на Айгер и началом болезни. Кубота пользуется случаем, чтобы упрекнуть соотечественника за экспрессивную инсталляцию с псевдоклоном в глетчерной пещере, то есть, наверное, упрекает, разговор ведется по-японски, мимически напоминая начало поединка карате, и неожиданно обрывается двумя резкими поклонами и вежливым молчанием. Третий муж Софи умер через пять дней. Она обмякла на стуле, и ее, похоже, покинули мстительные эринии, но лишь до поры, пока ей не приходит мысль об эльфятах и их взрослых спутниках. Она пытается вырвать у меня из руки пистолет, узнав о смерти обоих мужчин. Один из них, Мариони, вообще не мог умереть от болезни в пути, потому что он единственный уже переболел и выздоровел.

— А он и не мертв. — Хаями растерян. Когда первый мужчина умер, Мариони объявил, что ни при каких условиях не пойдет в Женеву, и умолял представить его второй жертвой эпидемии.

Кажется, ему не верит никто, кроме Шпербера.

— Феникс, — наконец произносит он, приоткрывая для нас тайное досье «Бюллетеня». — Мариони был Фениксом.

От любовника-убийцы действительности до неведующего, который привольно чувствовал себя только вне зоны видимости болванчиков, — это вполне убедительная эволюция. А можно ли приближаться к Лапьер или Хаями, не рискуя подхватить инфекцию? Почти каждый дотрагивался до эльфят Симона и Розы. За ними присматривают Пэтти и Антонио, и они же успокаивают сейчас Софи и дают ей что-то из походной аптечки.

(Вселенная двигается дальше, а ты заболеваешь и умираешь на третий день.)

Шпербер имеет что рассказать! Воодушевляйтесь! Оставайтесь на набережной, гуляйте в пределах видимости. Разошлите гонцов ко всем, чье местонахождение вам известно. Встречаемся на берегу. Место сбора будет определено спонтанно (по методу Доусон), не позднее 22:00 по времени зомби, а значит, через четыре часа прозвучит доклад.

Входят Хэрриет, Калькхоф, Мендекер. Вид — как после бессонной ночи, но под допингом. Оба кропотливых монаха вроде совсем не изменились. Зато бывший большой начальник и умница вызывает сочувствие: он сильно постарел и потерял форму, на нем не очень чистые коричневые брюки и голубая рубашка с отскочившей пуговицей на зените живота, он абсолютно сед, а в электростимуляторе сердца уже не первую неделю нужно сменить батарейку. Идиотский слух, заявляет нам Шпербер, зомби на батарейках никогда бы не выжил. Прекрасный пример — мадам Дену (можете сами убедиться).