777
Шрифт:
Завладеть ее телом и взять ее в плен».
Но безумец не зря появился на свет.
С новой сетью он вышел в затерянность зла
И добился меня после столь долгих лет.
Но он был стариком, а я рыбой была.
– Что скажете, Алексей?
Тот медленно и натужно пожал плечами, не отходя от огромного, практически от пола до потолка, окна, не так давно облеченного в желанный пластик. Что он мог сказать? Он мало что понимал в поэзии и никогда ею не увлекался. Начиналась метель, и сухие снежинки кололи стекло своими крошечными остриями, вдребезги разлетаясь в
– Любите зиму? Хорошо, вот Вам про зиму. Только называется отчего-то «Шахматы». Хм… почему бы…
Ядом, белым ядом
Сыпет снег в бокалы.
Мне с тобой отрада,
Зимняя усталость.
Жизнь мне не помеха,
Смерть равно милее.
Летом – всё утеха
Тем, кто не стареет.
На доске фигуры
Обратились в лица.
Смерть сидит понуро –
Черная девица.
Не мигая, смотрят
Лица ледяные,
А зима проходит
В залы молодые.
Маски не снимают
И молчать не смеют;
Лето обнимает,
Снова гнется шея.
Я их не страшуся:
С смертью осмелела.
Лето снова в устье,
Кожа загорела.
Бродят бесконечно
По доске фигуры.
Смерть, зима и вечность –
Жизни абажуры.
– Эдуард Николаевич, Вы меня вызвали на поэтический утренник? Я бы предпочел пойти домой и выспаться после утомительного перелета…
– Да-да, Алексей, непременно. Вот только для начала Вам надо привести в чувство Вашего будущего напарника по заданию. Кажется, он немного перебрал и валяется сейчас в баре на Чистых прудах. Вам придется забрать его оттуда и привезти в управление, а уж потом я обязательно почитаю стихи вам обоим. Кажется, Марков любит это дело… Ну же, Алексей, ну не могу же я послать туда старлейта или отправиться туда сам!
Алексей прикрыл уставшие глаза ладонью и тихо вздохнул: еще вчера они бродили с Лизой по мучимому ветрами Токио и обсуждали М-теорию, а уже сегодня он должен ехать месить зимнюю грязь куда-то на Чистые пруды за каким-то очередным алкоголиком от управления. Черт бы побрал эту страну с ее спивающимся населением! Он потер лоб пальцами и кивнул.
Его изящный серебристый рено успел покрыться хрупкой корочкой: метель завершалась уже ставшим привычным для декабря ледяным дождем. Алексей поскользнулся на тонких и гладких подошвах осенних туфель и едва не рухнул лицом в грязный московский снег. Он снова чертыхнулся и рванул ручку двери. На дорогах опять были пробки. Каждый день круглые сутки на дорогах этой проклятой Москвы творится невесть что: Москва не работает, Москва беспрерывно стоит в пробках. Непривычная к русским
морозам европейская машина заводится не сразу, Алексей роняет голову на руль и пытается снова и снова. Наконец, в тишину врывается слабый стон мотора – его уже давно не заряжали, а в этой дикой стране не найти ни одной зарядной станции. Алексей заскрипел зубами, надеясь, что батареи хватит на поездку до Чистых и обратно. Несмотря на только что прошедшую метель, на дорогах и тротуарах на смену приятной белизне явилось мерзкое коричневое месиво: вместо гранитной крошки, применяемой повсеместно в Европе, эти дикари продолжали сыпать на шоссе и тротуары химические реагенты – дешевые, но безнадежно портившие обувь и шины и превращавшие город в темный чан с противной жижей на дне. Не успел Алексей сделать и нескольких шагов по родной столице, а на ботинках уже выступила соленая белая кромка. Он со злости вжал педаль газа прямо в пол и рванул к Чистым, до которых и было-то всего минут пять езды от Лубянки.Возле бара прохаживалась пара человек в штатском, и Алексей презрительно хмыкнул: Эдуард Николаевич никак не мог отказаться от замшелых методов КГБ и продолжал пасти своих сотрудников. Интересно, за самим Алексеем они тоже следили? Бар был крошечным и располагался в подвальном помещении прямо возле грязных и мелких луж, все еще по привычке гордо называемых «прудами» да еще и «чистыми». Он скривил губы, хлопнул дверцей и, осторожно перепрыгивая ледяную шугу, подбежал к ступенькам, отряхнулся и прислушался: в баре слышались чьи-то полуистеричные пьяные выкрики. «Напарничек!» – пробормотал Алексей и принялся спускаться.
В кружевном белье ходила –
Походи-ка, походи!
С офицерами блудила –
Поблуди-ка, поблуди!
Чей-то голос ревел в глубине бара. Алексей распахнул дверь и впустил внутрь струю промозглого ледяного воздуха. В баре было пусто, лишь за стойкой виднелся одинокий измученный бармен, да на стуле перед ним сидел, точнее уже полулежал единственный их посетитель, продолжавший кричать во всю глотку:
Гетры серые носила,
Шоколад Миньон жрала,
С юнкерьем гулять ходила,
С солдатьем теперь пошла?
Алексей тихо подошел к нему и похлопал по плечу:
– Ну все, все, завязываем. Пора домой.
– Ты еще кто такой? – заорал тот, повернувшись к Алексею.
– Не узнал что ли? Не будешь впредь так напиваться. Лешка я Муров, не узнаешь друга своего что ли? Все, пошли отсюда, – и он грубо подхватил Маркова под мышки и поволок к двери. От него разило дешевым коньяком, и на Алексея накатил приступ тошноты, он слегка отстранился от «напарника» и вытолкал его из бара. Тот же продолжал орать:
Ветер хлесткий!
Не отстает и мороз!
И буржуй на перекрестке
В воротник упрятал нос.
– Хватит, хватит, я уже понял, что Вы любите Блока, – устало и с легким презрением в голосе заметил Алексей, вновь заводя мотор.
Марков рухнул на пассажирское сиденье и уронил голову на колени, что-то бормоча. Алексей развернул рено и рванул уже было по направлению к Мясницкой, но тут Марков резко выпрямился, сверкнул на него абсолютно трезвым взглядом и схватил руку, сжимавшую руль:
– Останови!
От неожиданности Муров ударил по тормозам, и автомобиль замер прямо посреди проезжей части.
– Я сейчас, – буркнул Марков, намереваясь выйти, но Алексей схватил его за рукав и развернул.
– Быстро же Вы протрезвели, – удивленно усмехнулся он.
– Я не пьян. Так, куртку коньяком сбрызнул для запаха.
– Тогда к чему был весь этот спектакль?
– Ну так я же на театральном учусь, надо же где-то практику получать! – рассмеялся Марков и, хлопнув дверью, отправился куда-то по направлению к видневшейся неподалеку Меньшиковой башне.