А душу твою люблю...

– Он выбрал это место сам, когда приезжал сюда в тысяча восемьсот тридцать шестом году хоронить мать… А мне оно не очень по душе, Никита.

Но если даже в ту страшную февральскую ночь она могла бы сопровождать гроб мужа, разве возможно было распорядиться против его желания? Несмотря на возражение придворных лиц, она похоронила Пушкина во фраке, а не в «полосатом кафтане» камер-юнкера, о чем, между прочим, он как-то раз обмолвился в письме к ней, и менее чуткая жена могла бы даже не обратить на это внимание.

Он писал ей около 28 июня 1834 года, когда она жила с детьми на Полотняном заводе:

Я крепко думаю об отставке. Должно подумать о судьбе детей. Имение отца, как я в том удостоверился, расстроено до невозможности и только строгой экономией может еще поправиться…

Умри я сегодня, что с вами будет? мало утешения в том, что меня похоронят в полосатом кафтане, и еще на тесном Петербургском кладбище, а не в церкви на просторе, как прилично порядочному человеку. Ты баба умная и добрая. Ты понимаешь необходимость; дай сделаться мне богатым – а там, пожалуй, и кутить можем в свою голову.

Для того чтобы поставить памятник, нужно было сделать кирпичный цоколь и под все четыре стены подвести каменный фундамент на глубину два с половиной аршина. И выложить кирпичный склеп для гроба. Гроб был вынут из земли и до завершения работ поставлен в подвал. Наталья Николаевна в страшный август 1841 года как бы снова хоронила Пушкина, и эти похороны были трагичнее обычных.

Теперь она мысленно видит, как идет торжественная панихида, снова слышит слабый голос священника и нескладное пение нескольких деревенских певчих… Она пытается гнать от себя эти воспоминания, не в ее силах они теперь. Но как забыть этот, еще не поддавшийся разрушению гроб, который она видит, видит, видит сквозь пальцы мокрых от слез рук, закрывающих лицо, даже теперь, через двадцать два года…

Не узнает Наталья Николаевна, что вечное пристанище Пушкина тревожили еще не раз после вторых его похорон.

В 1902 году вскрывали могилу потому, что во время установки мраморной балюстрады возле надгробья произошел обвал почвы, и настолько глубокий, что обнаружился дубовый, вполне сохранившийся гроб, отделанный парчовым позументом. Потом, в 1953 году, при восстановлении памятника на могиле.

С. С. Гейченко, нынешний хранитель Пушкинского заповедника, рассказал: «На дне склепа мы увидели гроб с прахом поэта. Гроб стоит с запада на восток. Он сделан из двух сшитых железными коваными гвоздями дубовых досок, с медными ручками по бокам. Верхняя крышка сгнила и обрушилась внутрь гроба. Дерево коричневого цвета. Хорошо сохранились стенки, изголовье и подножие гроба. Никаких следов ящика, в котором гроб был привезен 5 февраля 1837 года, не обнаружено. На дне склепа – остатки еловых ветвей. Следов позумента не обнаружено. Прах Пушкина сильно истлел. Нетленными оказались волосы… Работа была закончена 30 августа. Все материалы реставрации 1953 года – фотографии, обмеры, а также кусочек дерева и гвоздь от гроба Пушкина – бережно хранятся в музейном фонде заповедника».

Когда после вторичных похорон Пушкина Наталья Николаевна выплакала ожившую боль, она привела детей на могилу отца. Они собирали цветы, плели венки, украшая ими памятник Пушкину.

Все годы после смерти Пушкина сердце Натальи Николаевны рвалось в Михайловское. И вот самое главное было сделано – памятник поставлен. Но ей хотелось жить в Михайловском, бывать на могиле мужа, водить туда детей. Ей хотелось иметь собственное пристанище, не зависеть от брата и его жены. Но дом оказался таким ветхим, усадьба такой разоренной, что Наталья Николаевна, никогда не соприкасавшаяся с подобными делами, не могла найти выхода из создавшегося положения.

Она писала брату:

Ты был бы очень мил, если бы приехал к нам. Если бы ты только знал, как я нуждаюсь в твоих советах. Вот я облечена титулом опекуна и предоставлена своему глубокому невежеству в отношении всего того, что касается сельского хозяйства. Поэтому я не решаюсь делать никаких распоряжений из опасения, что староста рассмеется мне прямо в лицо.

Но все же Михайловское было прекрасно! Не зря так любил его Пушкин. На клумбах распустились цветы, радуя взгляд своей короткой, но украшающей мир жизнью. Детские голоса оживили запущенные аллеи, похорошел пруд, приукрашенный лилиями, распластавшимися на тихой его воде, и стройными ярко-зелеными водорослями, окаймляющими берега его. Успокаивающе пели птицы, перепархивая с кустов на деревья.

Одну из полян Тригорского украшала огромная ель-шатер, о которой так много слышала Наталья Николаевна от поэта, она высоко поднимала в небо зеленую крону, широко разбросав вокруг стройного ствола своего роскошные длинные ветви. Она действительно заменяла шатер, и не раз Пушкин под ней, как под надежной крышей, пережидал грозы и ливни.

На взгорке, высоко разметав в голубизне неба могучие ветви, стоял тот самый дуб, о котором Пушкин писал:

У лукоморья дуб зеленый,Златая цепь на дубе том.И днем и ночью кот ученыйВсе ходит по цепи кругом.

Дети изображали героев сказки. С трудом забравшись на самый низкий сук, сидела Машенька, расчесывая гребнем длинные темные волосы. Сашенька, сделав страшное лицо, растопырив пальцы рук, изображал лешего. Гриша, мяукая, ходил на четвереньках вокруг огромного ствола дуба. А Таша рассматривала в траве «следы неведомых зверей» и, конечно, видела их, так же, как все дети видели вдалеке избушку на курьих ножках, без окон и без дверей.

Наталья Николаевна выходила с детьми за околицу Михайловского, где расстилался цветущий простор лугов и безбрежная, лазурная степь неба, где в зеленых берегах неторопливо бежала Сороть и медленно кружила крыльями ветряная мельница. В сторону Тригорского удалялась дорога, по которой Пушкин хаживал или ездил верхом к своим друзьям Осиповым. И на дороге той не раз стояла она, сдерживая слезы, и смотрела на три старые сосны, вокруг которых поднималась уже немолодая поросль, это здесь Пушкин сказал: «Здравствуй, племя, младое, незнакомое…»

В Михайловском безраздельно царил Пушкин. Его душа, воплощенная в стихи, жила в доме, в аллеях парка, на Сороти, в Тригорском. Он был всюду. И Наталья Николаевна ежеминутно ощущала его присутствие. Это и увеличивало ее горе и вселяло в нее какую-то непонятную силу.

Жить было трудно. Денег, которые по указу императора выплачивались вдове, не хватало. Не раз Наталья Николаевна брала деньги в долг у своих горничных. Однажды неожиданно в Михайловское приехал старый друг Пушкиных Вяземский, и не оказалось даже свечей и других необходимых мелочей, чтобы принять гостя. Их пришлось просить у соседей в Тригорском.

Вяземский всегда был неравнодушен к Наталье Николаевне. Но, уезжая из Михайловского, прощаясь с ней, он готов был поклониться ей в ноги. Сделать это он, естественно, постеснялся и только сказал с чувством: «Вы, Наталья Николаевна, и сами-то, наверное, не представляете, какие великие дела свершили здесь в память Пушкина».

Всю дорогу от Михайловского до Пскова Вяземский думал об этом. Не зря Пушкин говорил, что душу своей мадонны он любил более ее прекрасного лица.

Вяземский вспоминал родовую часовенку Михайловского на Поклонной горке, где Наталья Николаевна в это лето устроила приемную-лазарет. Об этом разговор шел по всей округе. Ничего подобного никогда на Псковщине не бывало. «Казенный лекарь» обычно объезжал деревни и села один раз в два-три месяца. В Михайловском «лазарете» принимал больных – крепостных крестьян всей округи – доктор Натальи Николаевны, которого она привезла с собой, потому что дети ее часто болели.

Вяземский не мог забыть ставшего еще прекраснее от волнения лица Натальи Николаевны, когда она, устроив сходку пушкинских крестьян, произносила слова, рвущиеся из глубины сердца: «Клянитесь мне, что во веки веков вы будете свято хранить рощи, парк, усадьбу Михайловского».

Гостил в Михайловском и Сергей Львович. Он осложнял жизнь семьи Пушкиных своими требованиями и причудами. Но Наталья Николаевна безропотно сносила все: ведь это был отец Пушкина.

Приезжали Фризенгофы. Они приносили радость. Оживал старый дом. Сестры очень любили Наталью Ивановну Фризенгоф, дети так и льнули к ней. Она хорошо рисовала. И по сие время остались ее рисунки, изображавшие Михайловское и Тригорское, Сергея Львовича, сидящего на стуле со шляпой в руках, Прасковью Александровну Осипову, ее дочь Евпраксинью Николаевну, детей Пушкиных, сидящих за столом, и Наталью Николаевну с Машей, стоящих у березы.