Адаптация

– Пошли отсюда, Я.

Она дала себя вдеть в пальто, сняла со спинки стула сумочку и прижала ее к себе локтем. Мы спустились по деревянной лестнице – при этом она цепко держалась за меня рукой, но не как за мужчину, а как за ходячий поручень.

На Арбате лежал первый снег. Все вокруг было засыпано белоснежными искрящимися снежинками, а навстречу, в лучах фонаря, летели из темного неба белые мохнатые хлопья. Я вспомнил детскую сказку, которую читала мне на ночь бабушка: «Белые мухи летят, белые мухи кружат…» Странное сравнение снега с мухами – но почему-то совсем не противное. Действительно, если представить, что на свете существуют белые-белые мухи, мухи-альбиносы – то они сразу перестают быть неприятными.

– Здорово, снег первый, – сказал я Наташе.

Она молчала, на лице ее застыла гримаса неприятной мысли. Мы прошли мимо дома Сида – в окнах его квартиры горел свет. Чуть дальше, насколько я помнил, можно было выйти на площадку, где обычно стояли такси.

– Куда мы? – мрачно и как-то нездорово решительно спросила она.

– На остановку такси, Наташа. Там ты сядешь в машину и поедешь домой.

– А… – сказала она, будто что-то вспомнив. Прищуренными глазами она смотрела прямо перед собой и шла очень грациозно, легко и спокойно. Я только сейчас как следует рассмотрел ее чуть удлиненное лицо, крупные губы, вьющиеся каштановые волосы, шею, осанку. Она была достаточно красива, эта женщина. Но глаза и мрачное выражение губ у нее были недобрыми.

После дома Сида мы миновали еще несколько зданий.

Наташа внезапно остановилась и, сжав мой локоть, дернула его вниз, как бы тоже заставляя остановиться. Я подчинился. Она быстро шагнула вперед, сильно стукнув каблуком об асфальт, развернулась ко мне, взяла обеими руками меня за голову, притянула к себе и поцеловала. Ее губы, как осминожьи присоски, облепили мои и жаркими рывками втянули в себя. Ее правая рука опустилась вниз и накрыла – как это делает мужчина с женской грудью – растопыренной пятерней мои гениталии. Наташа сильно задышала и пробормотала что-то вроде: «хочу тебя», эти слова сплелись с хриплым урчанием. Мне показалось, она взмыла как ракета вверх – и уже оттуда, из космоса, яростно бросилась на меня. Земля из космоса ведь несколько иная, как известно. Может быть, более прекрасная.

И я подчинился. Я понял, что она сознательно сходит с ума и не стал ей мешать. Тем более что руки ее, мявшие меня, словно тесто, стали просто руками женщины, которую мое мужское тело начало жутко хотеть. Я задрал ей пальто вместе с платьем, дернул вниз колготки – они затрещали – и впился рукой в ее ягодицы: огромные, необъятные, словно два слепленных из теста земных шара. Прижимая ее к себе, склеенный с ней поцелуем, ее рукой на моем органе и своей на ее земных шарах, – я потащил ее, отталкиваясь одной ногой от асфальта, как во время быстрой езды на роликах, куда-то в сторону, в темноту. Как только мы оказались в коричневой темноте каменного забора, я вновь еще сильнее рванул ей платье, сдернул до колен колготки и погрузился двумя пальцами в мякоть ее влагалища, похожую на шероховатую, склизкую внутренность абрикоса. Она застонала, шире расставила ноги и начала с закрытыми глазами оседать. Мои пальцы поневоле выскользнули из нее. Влажной, сразу похолодевшей на воздухе рукой я стал расстегивать на джинсах ремень. Наташа сидела передо мной на корточках, разбросав в стороны колени, и расстегивала мне молнию на джинсах – я помогал ей. Она сразу же захватила вывалившийся наружу пенис своим большим горячим ртом. Поймала его, как ловит лягушка порхающую добычу. Натянула губы на него, как удав заглатывает лягушку. В нижней части моего живота возникло и начало подогреваться, бурлить озеро, поползло гейзером по кровеносным сосудам вверх, в голову, ошпарило мозги, кончики ушей, ребра. Мне казалось, мы находимся под водой, в горячем океане возле кипящего лавой вулкана. Вдруг вулкан взорвался – и горячая, липкая лава выломила дыру у меня между ног, рванула наружу. Я сжимал в кулаках ее волосы, которые, как водоросли, удерживали меня на плаву – иначе бы меня унесло. Поток спермы толчками выходил из меня, словно нескончаемый живой мост – и вливался в нее. Она жадно, закрыв глаза, глотала его, как кошка лакает воду из лужи в палящий полдень. Мост долго не кончался. Затем, как радуга, он стал меркнуть, утончаться и наконец иссяк, исчез. Наташа продолжала еще некоторое время с закрытыми глазами вылизывать губами остатки моста – до тех пор, пока я не взял ее руками за голову и не стал осторожно отрывать от себя. Она встала. С задумчивыми расширенными глазами, в которых плясали отблески огня – как в лампочке, которая искрит и гаснет, – она расстегнула свою сумочку, – у меня мелькнула дикая мысль, что она хочет со мной расплатиться, – и достала упаковку бумажных салфеток. Обтерев салфеткой губы, Наташа скомкала ее и бросила в темноту. Затем, держа свою сумку за ремень – так, что она почти касалась земли, медленно пошла вперед. Я пошел с ней рядом. Мы не смотрели друг на друга. Внезапно она произнесла нарастающим голосом – так, словно разговаривала сама с собой:

– Сука, сука, оттрахал меня, трахнул в рот. Пусти, ладно… я хочу домой, к Андрюше.

Кто это, – подумал я, – сын или муж?

Я разбудил сонного таксиста, побарабанив пальцами по стеклу машины. Он открыл дверь и спросил куда ехать.

– В Кунцево, – трезвым и злым голосом бросила Наташа, садясь на заднее сиденье.

– Пятьсот, – сказал таксист.

Наташа кивнула.

– Деньги есть? – спросил я, доставая свой бумажник. Она искоса глянула на меня и еще злее, чем говорила «в Кунцево», рассмеялась и отвернулась.

Последнее что я помню: пока таксист прогревал мотор, в ее глазах, глядящих прямо перед собой, были боль и четкое, внятное сожаление. Целые миры сожалений, потерь, предчувствий, обид вились и сталкивались в ее глазах. Потом, видимо случайно, она заметила свое отражение в автомобильном зеркале – и тут же выражение ее лица изменилось. Наташа полезла в сумочку, щелкнула замком, достала пудреницу, открыла ее и с сосредоточенным видом стала приводить себя в порядок. Теперь в ее темных, похожих на перламутровые пуговицы глазах не осталось и тени воспоминания о только что случившемся: о сталкивающихся и разбивающихся мирах.

В этот момент машина тронулась с места.

Я посмотрел, как такси вырулило на освещенный проспект. И затем, сунув руки в карманы куртки, тоже вышел на освещенный фонарями тротуар и пошел вдоль дороги, подставляя прищуренные глаза летящим навстречу пушистым искристым снежинкам.

«Белые мухи…» – снова вспомнил я.

Через год

Через год, в ту ночь, когда я улетал в Египет, Сид сказал трем зашедшим к нему в «Офис» знакомым, что он устал и хочет побыть один.

Сид оставил их в гостиной с дымящимися папиросами марихуаны, а сам лег в темноте библиотечной комнаты на диван и, слушая дурашливый смех за стеной на фоне музыки Уэббера, думал о том времени, когда он перестанет быть Сидом и станет обычным Богданом Игоревичем Сидниковым – тем самым, чье имя выведут на его надгробном камне. Ему было странно, что это время когда-нибудь наступит, как и то, что придет смерть. Он даже впервые подумал: а к чему он, Сид, живет? Не зачем, не почему, а именно – к чему? Может, лучше умереть нынешним, – размышлял Сид, и легкий холодок тревоги прошел по его телу. Но выработанное за годы написания реального романа спокойствие победило. Однако и депрессия, свойственная всем писателям, в том числе и реальным, все-таки коснулась его своим прохладным пером. Сид размышлял о своем самом сокровенном комплексе: о том, что он девственник – потому что не знает любви. Он знал: по книгам, фильмам, ощущениям, предположениям, – что такое любовь. Но никогда до своих двадцати четырех лет не испытывал этого чувства.

Отворилась дверь, и вошла девушка – одна из тех двоих, что были сегодня у него в гостях.

«Они там занялись любовью», – сказала девушка про оставшихся в гостиной парня и свою подругу.

Он молчал, глядя на ее силуэт. Это была Оксана, его однокурсница, с которой он по пьянке переспал год назад под Новый год и которую называл, как и все ее знакомые, Ксю.

«Ты спишь?» – осторожно поинтересовалась Ксю. «Да нет», – ответил Сид и подумал: «Они там занялись соитием».

«Я подумала, Сид, что тебе тут скучно, наверное…» «Мне не скучно. Мне пусто», – сказал он.

Ксю подошла ближе и села к нему на край кровати.

«Я могла бы… – осторожно сказала она, – ай, мне надоели эти придурки, они там третий трах завели уже поди. Хочешь и ты со мной? Просто так, по-хорошему. Я не курила траву, не хотелось…» «Я не прочь», – сказал он.

Его слова были не совсем правда, но все же не ложь. Ксю стянула с Сида бриджи и стала массировать его член, который быстро набух и встал.

«Какой же он у тебя, вау, никогда не думала, – с улыбкой говорила Ксю, осматривая орган и постукивая по нему пальцем, – вырос он, что ли, за год?» Она встала, быстро сняла юбку, трусики, помассировала себе влагалище и взгромоздилась на него верхом.

«О чем ты думаешь?» – спросила она, покачиваясь на нем, засунув пальцы правой руки себе во влагалище. «О том, что я никогда никого не любил», – сказал Сид. «Ой, маленький, ну еще ведь полюбишь! А вдруг, например, меня?» – нежно заулыбалась Оксана.

Она качалась на нем, цепко упираясь пальцами в его худую грудь и уже почти начала постанывать, когда ей вдруг стало весело.

«Ну, Сидяка скучнейшая, о чем вот сейчас ты думаешь, а, о чем?» – театрально-алчно спросила Ксю, навалившись на него грудью, царапая его своими длинными ногтями. «О смерти», – ответил Сид. «Тьфу, дурак, – произнесла она, останавливаясь и приподнимаясь. – Ничего умнее не выдумал?» – «Ты спросила, я и ответил». – «Дурак, говорить правду в таких случаях нельзя!» – «Ты же знаешь меня, вот и не спрашивай». – «Знаю! Но настанет время, Богдан, когда ты все-таки станешь врать, станешь!» – «Вот об этом я и думал. Это и есть смерть, Ксю». «Тебе что, нехорошо со мной?» – почти всерьез расстроилась она.