Адаптация

Улыбаясь, Йохим опустил руку, повернулся и стал спускаться по лестнице вниз, туда, где странствует маленький кельнский подземно-наземный трамвай.

Ближе к вечеру мы зашли в Дом. Нас окутал светящийся сумрак готической старины с цветными островами витражей. Мы поднялись по витой лестнице на одну из башен. Странно, внизу было так тихо, а здесь завывает ветер. Как в человеке, который внешне, внизу, спокоен, а где-то в вершинах его личности бушует шторм. Говорят, что союзническая авиация, бомбившая Кельн, не разбомбила собор лишь потому, что Дом был отличным ориентиром для пилотов, сверявших его местонахождение с картой и определявших, где находятся предназначенные для уничтожения объекты. Вот, пожалуй, тоже знание, которое не стоит знать.

Неужели Сид был неправ, когда искренне хотел говорить только правду?

А может… может, он как раз хотел говорить только то, что несло бы в его словах любовь?

Или я ошибаюсь?

Вспомни, вспомни… как же было на самом деле?

Человек движется к истине, хочет он того или не хочет.

Вот только к какой – доброй или злой?

Мне и в голову раньше не приходило, что истина может быть двоякой. Вернее, что есть только одна истинная сторона истины – доброта. А то, что озлобляет, несмотря на открывшуюся правду – всегда ложь.

Почему я только сейчас задумался о том, как именно пытался говорить свою правду Сид? Не потому ли, что я был замурован в собственные страдания о самом себе? Уныние, человек в человеке, злоба внутри добра.

Как же бывает все поздно, как!

Вот сейчас бы, сейчас, встретить Сида и спросить. Сид, скажи, Богдан, скажи…

Призрак праздника, который с нами

На следующий день, проходя по одной из улиц, мы увидели вывеску агентства по аренде автомобилей. Как явствовало из вывески, мы могли стать попутчиками любого автопутешественника в любую точку Европы – для этого нужно было оплатить расходы на топливо владельцу машины, с которым нам окажется по пути. Это нас устраивало, так как водительские права я оставил в Москве. Я поинтересовался в агентстве, едет ли кто-нибудь в ближайшее время в Париж. «Да», – сказали мне и указали на женщину в красной куртке, разговаривающую по мобильному телефону неподалеку от нас.

– Привет! Вы откуда? Из России? Никогда не была в вашей стране. Я из Великобритании, меня зовут Энн.

Энн выезжала на арендованной машине в Париж прямо сейчас. Мы с Лизой сели в ее маленький красный «Форд» на заднее сиденье и отправились в путь.

В дороге Энн после первых банальных вопросов о жизни в России, на которые мы отвечали столь же общими фразами, стала рассказывать о своей жизни с мужчинами. Я не очень понимал, что она говорит, из-за быстроты ее речи, но в конце концов – хоть я и не просил – Энн стала говорить медленнее и четче. Она рассказала, что разошлась со своим мужчиной, с которым долго встречалась, но теперь чувствует, что все-таки любила его, что он уехал в Америку, что они созвонились и договорились, что она полетит к нему, но потом, когда она вновь позвонила ему, ей сказали, что он умер. Умер от остановки сердца, говорила Энн, ехал в машине за рулем, здоровый цветущий парень, и у него внезапно остановилось сердце, он врезался в столб и врачи не сразу смогли понять, от чего наступила смерть. Ему было тридцать четыре года, – говорила Энн, – мне сейчас тридцать, и было все это больше года назад.

Я выразил какие-то корявые соболезнования, после этого мы некоторое время ехали молча. Лиза склонила мне голову на плечо и закрыла глаза. Я спросил, что Энн делает в Германии. «В Британии высокие налоги, – с натянутой веселостью ответила она, – поэтому я предпочитаю работать за рубежом. В Кельне у меня бизнес в страховой компании. Страхую жизни, – с улыбкой грусти посмотрела она на меня через зеркало. Лиза спала. „Как ты думаешь, загробная жизнь существует?“ – спросила Энн. „Было бы странно, если бы она не существовала“, – ответил я. Энн кивнула. Но только вот она не уверена, что после смерти встретится со своим Эндрю. „Кто знает, может, на том свете нам не дадут встретиться с теми, с кем бы мы хотели“.

Потом она похвалила спящую Лизу, сказала, что она очень красивая и добрая девушка и пожелала нам счастливой жизни вдвоем.

В Париже Энн высадила нас возле собора Парижской Богоматери. Еще один Дом, французский. А в России?..

Был вечер. Мы с Лизой наугад бродили по набережной, попали в Латинский Квартал, забрели в район Монмартра, на Пляс Пигаль, где нас принялись хватать за руки непохожие на французов арабы – худые черноволосые мужчины.

– Пип шоу! – приглушенно орали они. – Секс, месье, для вас и вашей подружки, самый лучший секс в Париже, столице мира, секс номер один в Европе!

Глядя на их чрезмерно улыбающиеся и одновременно скрывающие недовольство лица, я подумал, что со времени моего последнего посещения Франции шесть лет назад арабов здесь стало намного больше. Смешно было в центре Парижа вновь очутиться в Египте.

Несмотря на приставания со всех сторон, настроение у нас с Лизой было отличное: вдвоем проходить сквозь палочные строи жизни всегда легче. Я предложил Лизе откликнуться на один из призывов посетить самое передовое в мире секс-шоу в городе номер один и посмотреть, что из этого получится. Лиза легко согласилась. Думаю, в ней тоже, как и во мне, поселилось чувство, что ты ничего не боишься. Мы вошли за вертлявым, одетым в белые джинсы арабом под арку дома, спустились по лестнице в подвал и очутились в стрип-клубе. Скорее, это была стрип-комнатушка – так можно было назвать темное тесное помещение столиков на шесть-семь, расставленных вокруг круглого помоста с шестом. Вокруг шеста медленно и лениво, не глядя в зал, вертелась негритянка лет тридцати пяти. Кроме нас, здесь был лишь один сгорбившийся над столом седой мужчина. Негритянка на помосте была похожа на колыхающуюся черную медузу.

К нам подскочил улыбчивый худой чернявый официант и стал перечислять какие-то напитки.

– Он думает, что мы его добыча, – шепнул я Лизе. И заказал два пива. Пиво нам тотчас же принесли, вкус его оказался в стиле этого заведения – кисловато-затхлый, пустой. Мы смотрели на лениво танцующую медузу-негритянку, которая, как мне показалось, косилась на нас с сочувствием. И она думает, что мы попались, – смеялся беззвучно я. Откуда во мне эта смелость? Эту бы смелость лет двадцать назад, может, тогда бы моя жизнь иначе сложилась… Иначе? Ну конечно, я стал бы удачливее, адаптировался давным-давно и не встретил Лизу. Как можно обменять Лизу на удачу, скажите мне, а?

Все во мне колыхалось от внутреннего смеха. Нечто подобное тому состоянию, захватившему меня тогда, по дороге в школу. Только сейчас это состояние было нервным, что ли…

На глазах колыхающейся черной медузы я поцеловал Лизу в губы. Затем мы допили пиво, – все-таки любовь умеет превращать воду в вино. Я подозвал официанта и попросил счет. Тот кивнул и исчез. Черная медуза сползла с шеста и уплыла. На подиум вползла бледная, со светящимися голубями венами белокожая женщина лет сорока. Официант принес счет. Я взглянул на листок бумаги: так я и думал, оказывается, мы должны этому кислому заведению четыреста с чем-то евро.

Есть нечто жизненное в том, когда события, которые ты предвидел, осуществляются, а ты к ним легко и снисходительно готов. Особенно если это дурные события.

Я спросил по-английски официанта, как его зовут.

– Иса, – ответил он, выжидательно улыбаясь.

– Хорошее имя, – кивнул я, – Иисус, по-нашему. Выходит, ты не должен врать?

Кажется, Иса меня не понял. Он стоял, выжидающе и чуть тревожно улыбаясь.

– Я не очень-то верю в Иисуса и не знаю, был ли он на самом деле сыном Бога, – сказал я, – но думаю, он был очень правдивым и совестливым человеком. Наверное, самым совестливым на Земле. Ты как считаешь, Иса?

Иса быстро, с натянутой улыбкой проговорил что-то, из чего явствовало, не желаем ли мы еще заказать что, а если не желаем…

– Нет, Иса. Не желаем. Платить не желаем, – с расстановкой сказал я. – У тебя, уважаемый тезка Спасителя, ошибка в счете.

– Никакой ошибки, – после короткой паузы, все еще улыбаясь, сказал Иса. – Нужно платить, платить.

– Значит, у вас тут продают бокалы пива по двести евро. Это что, благотворительная вечеринка? – рассмеялся я по-русски. – Или вы хотите нас ограбить? – продолжил я по-английски.