Афганский дневник
Шрифт:
— Веришь, восемнадцать лет с Надеждой живем и ни разу не поругались. Спорить — спорили, но плохого друг другу не говорили никогда. Жена знает, что я люблю свою профессию, и к службе меня не ревнует.
Попыхивала пламенем железная печка, в ее ребристой, изогнутой под прямым углом трубе свистел налетающий с гор ветер, пророкотал и затих неподалеку мотор уазика, хлопнула дверца, слышно было, как часовой спросил у приехавшего пароль: порядки в лагере строгие, военные. Чаю, и не только его одного, было еще вволю, концерт «Для тех, кто в море» давно кончился, спать ни хозяину, ни мне не хотелось, да, пожалуй, и не имело уже смысла: до подъема оставалось куда меньше времени, чем прошло после отбоя.
Были те нечастые в жизни минуты, когда не требовалось употреблять в разговоре поднадоевших
— Надя однажды спрашивает: «Неужели тебе другие женщины не нравились?» «Нравились, — говорю, — и сейчас иногда нравятся». — «И что же ты, бедный, делаешь, если понравилась?» — «А ничего не делаю, я ведь тебя люблю!»
Скобелев улыбнулся, вспомнив тот разговор.
— Плохо, если человек чувствует себя обделенным. Я вот не чувствую. Рад бы, конечно, почаще и подольше бывать с женой, но зато все наши встречи наизусть помню… В Заполярье однажды сменился с дежурства в новогодний вечер, а машин как на грех нет — уже разъехались. До жилого городка двенадцать километров, и то если напрямик. Пурга, ветер… Дверь открыл — закрыть не могу. Справился с дверью и шел, пока не подобрали в попутную машину. Есть счастье на земле! За два часа до Нового года ввалился в нашу квартирку. Увидел жену — и все свои дорожные приключения позабыл. Успел даже стихотворение Наде написать, она теперь его всегда с собой носит, не расстается, хотя я ей и получше стихи сочинял.
Это было для меня неожиданностью — увлечение подполковника поэзией. Впрочем, удивительного тут нет: влюбленные часто пишут стихи. Жаль, что многие из нас влюблены бывают в жизни недолго. И снова подумалось о превратностях военной службы, вернее, о странностях расхожих представлений о ней. Привычно говорим и пишем, что служба требует от человека всей энергии, всех сил, даже добавляем «без остатка», что она человека меняет, перековывает: чего только не творит с человеком! А суть в том, что служба, как, впрочем, и всякая другая мужская, необходимая стране работа, помогает человеку оставаться человеком, выявить и сохранить в себе главное, дорогое. В итоге — быть счастливым!
Вот и Скобелеву испытания военной судьбы не помешали, а наоборот, помогли сохранить, пронести через годы свою любовь.
— Натура у меня, конечно, впечатлительная, — неожиданно сознался подполковник. — Слушаю грустную песню или хорошую книжку читаю — отчего-то слезы на глаза навертываются…
Под утро мы нарушили извечный офицерский завет и в неслужебное время заговорили о службе. Правда, случилось это нечаянно: обсудив проблему любви и верности, затронули проблему воспитания детей и пришли к общему выводу, что частенько и без нужды говорим с сыновьями излишне повелительным, прямо-таки командирским тоном. И я припомнил, что Скобелев все эти дни голос в разговорах с подчиненными ни разу не повышал.
— Был у меня в начале службы один командир… Если с утра кого-нибудь не обругает — весь день себя плохо чувствует. Люди невеселые ходили, задерганные. Какой прок для армии от такого начальника? С той поры понял: хочешь хорошо и полезно служить — держи отрицательные эмоции при себе. Подчиненных нужно обязательно уважать и воспитывать не понуканием, а доверием.
— Доверишь разгильдяю, а он подведет…
— Не было и нет в армии закоренелых разгильдяев, не приживаются они на службе, — горячо возразил Евгений Константинович. — Просто характеры у людей разные, и если ты командир, то ищи подход к человеку, а не оскорбляй его. Я однажды провел эксперимент: поставил перед подчиненными задачу и сказал, что в оставшееся до учений время никого проверять не буду, пусть только и они подчиненным сообщат мои слова: я своим солдатам и офицерам верю! Отличную оценку на учениях получили… В любой жизненной и служебной ситуации надо думать. Бывает, набьется народ в штабную палатку, тут можно прикрикнуть: «Разойдись, мешаетесь тут!» — а можно и пошутить: «Подышите, ребята, на улице, я через десяток минут освобожусь, и тогда вместе погуляем, обсудим проблемы, какие у кого
есть». Зачем же мне обижать криком товарищей своих? Ведь вместе служим, рядом, если понадобится, под пули пойдем… Но если бы ты знал, как домой хочется! Нет, не надолго — хотя бы на десять минут! — соединив некоторую долю сентиментальности с военной точностью, сказал вдруг Евгений Константинович. — Побывал бы, семью бы увидел, дочку, сына поцеловал, Наде бы объяснил, что и как, она у меня умная, поймет… И снова сюда, к ребятам… Я на судьбу не жалуюсь, счастливая у меня судьба. Просто я жену свою очень люблю. И сына люблю, и Дочку…В лагере зазвучали обычные утренние шумы: кто-то встал до подъема и позвякивал у палатки рукомойником, за кем-то побежали посыльные, подъехала к походной кухне водовозка, проскрипел сапогами по гравию сигналист, взял на трубе негромкие пробные ноты. Начинался новый день, а мы и знать не знали, что он вдруг подарит нам небывалое, самое дорогое, какое можно придумать в этих условиях, счастье.
С первыми звуками побудки вышли на улицу палаточного городка. Скобелев с удовольствием потянулся, сделал несколько гимнастических упражнений. Утро было морозным, ясным. В быстро редеющем сумраке все отчетливей, как на проявляемой фотографии, проступали зубцы окружавших долину гор. Пролетел вертолет, подсвеченный красным и зеленым бортовыми огнями, чертя концами лопастей пунктирный световой круг.
— Красивая страна… — оглядываясь, сказал Скобелев. — Правда, бедно люди пока живут, долго им не давали на ноги подняться. И сейчас мешают. Но ничего, народ крепкий. Выдюжат, счастливыми еще будут и богатыми. Попросили помочь — поможем.
Вертолет тем временем снизился, сделал круг, явно заходя на посадку.
— Пойду-ка в штаб, не зря он сюда прилетел. Чувствую, что нагадала судьба кому-нибудь дальнюю дорогу.
Мне нужно было заглянуть к разведчикам. Поговорив с ними, поспешил в штабную палатку. Там горела под брезентовым потолком электрическая лампочка, прикрытая вместо абажура газетой, пятно света падало на сдвинутые у центральной опоры канцелярские столы, с которых свешивались края карты.
— Путешествие у тебя будет большое, сам бы полетел, да начальство не пущает, — говорил Скобелеву командир. — Первую посадку сделаешь здесь…
Офицеры склонились над картой, прикидывая и рисуя маршрут, отмечая точками места посадок. Последнюю точку командир поставил уже не на афганской, а на советской земле.
Вернуться приказываю до темноты, так что свидания с женой не гарантирую.
После разговора с командиром Скобелев в дальнем углу палатки записал в рабочий журнал дежурного несколько фамилий.
— Прошу этих офицеров немедленно найти и оповестить — полетят со мной. Сбор на вертолетной площадке.
Затем повернулся ко мне:
— В горах батальон афганский что-то притормозил, подлечу туда с дружеским визитом. Если ничего особенного, то подальше слетаю. Могу взять, в вертолете местечко найдется.
Разумеется, соглашаюсь. Не первый день езжу по стране, по палаточным гарнизонам. Был в штабах и подразделениях, у мотострелков, зенитчиков. Видел труд связистов, танкистов, саперов, солдат и офицеров многих военных специальностей. И все же здесь, в местах доселе малознакомых, бездорожных, горных, наивысшая нагрузка — у вертолетчиков. Отрежет на марше снежная лавина колонну, на много часов, а может быть и дней, отделив ее от основных сил, — пробиваются на помощь вертолеты, доставляют питание, боеприпасы, горючее. Спешит командир лично разобраться в обстановке — снова взлетают вертолеты. Развозят почту, меняют дозорных на отдаленных горных наблюдательных постах — тоже они, вертолетчики.
Откинув брезентовый полог, шагнули на улицу. Было уже светло, хотя солнечный диск еще не вынырнул из-за гор, отчего казалось, что горные вершины излучают красное, почти кровавое сияние. Возле умывальников плескались солдаты и офицеры, многие по пояс голые, с повязанными вокруг шеи полотенцами. Из походной кухни выгружали зеленые термосы с завтраком.
К вертолетной площадке, где стоял транспортный вертолет, шли полем — по пружинящим мерзлым стеблям верблюжьей колючки, между лениво уступавшими дорогу раскормленными воронами, от которых поле было черным-черно.