Агасфер. Старьевщик
Шрифт:
– Не знаю, отец приор, смогу ли я принять от монастыря эти деньги…
– Надеюсь, вы не считаете, господин Берг, что таким образом я хочу купить ваше молчание относительно страшного преступления, совершенного одним из отцов нашей церкви нынешней ночью?! Наш орден, скажу вам откровенно, один из самых богатых в Европе и легко может себе позволить по достоинству вознаградить человека, много лет трудившегося на его благо! Ну а что касается вашего молчания, то поверьте, господин Берг: в этих стенах вам не найти ни одного свидетеля, способного подтвердить ваши обвинения, кои таковые возникнут…
– Не сомневаюсь, отец приор…
– С рекомендациями, разумеется, проблем не возникнет. Более того, я имею возможность
– Вы предусмотрели буквально все, отец приор…
– Погодите, Берг, я еще не все сказал. Знаете, мне кажется, что желание прозябать где-нибудь в хранителях библиотек или управляющих поместьями вряд ли соответствует вашему живому уму и удивительным аналитическим способностям. И я, пожалуй, дам вам письмо к моему старинному петербургскому знакомцу. Весьма любопытный человек, даю слово, Берг! Если он проникнется к вам доверием, у вас начнется очень интересная и нужная людям и правительству жизнь!
– Вы начали говорить загадками, отец приор…
– Увы: это не моя тайна. Да и узнал я о втором увлечении господина Архипова случайно. Вычислил, как вы любите говорить. Но все, больше ни слова. Готовьтесь к выходу в большой мир, Берг! Если по совести, я даже завидую вам. Впрочем, у каждого из нас своя судьба, своя доля, свой крест…
ГЛАВА ВТОРАЯ
Городовой четвертого года службы Перфильев, стуча жесткими сапогами, вынырнул из проулка, по-хозяйски прошелся вдоль ступеней вокзального дебаркадера, где дремали три извозчичьих клячи, а из-под пологов доносился дружный храп заскучавших без работы ванек. В скудном свете далекого качающегося на ветру фонаря городовой разобрал номера, намалеванные на прибитых к основанию оглобель жестянках. Ага: нуль-четыре-двадцать-два! Свой человечек спит здесь, стало быть! Перфильев властно постучал по полости ножнами шашки:
– Хватит дрыхнуть! Эй! Царствие небесное проспишь!
– Но-но! Побалуй тут у меня! – спросонья заворчал из-под меховой полости ванька, заворочался, выпрастывая голову. – Я вот тя счас ожгу кнутом, чтоб не баловал, уставших людев не беспокоил…
Высунув голову наружу и разглядев «баловника», извозчик тут же выбрался из-под полости целиком и поклонился:
– Кондратий Степанович, вот уж кого сто лет не видал! Доброго здоровьица, господин Перфильев!
– Ты мне зубы-то не заговаривай, «нуль-четыре-двадцать-два»! – с ходу рассердился городовой. – Ты пошто это, бедовая твоя душа, к тумбе посмел дохлятину свою привязать? [4] Али извощичий билет у тебя лишний?
4
Согласно городским правилам, извозчикам запрещалось привязывать лошадей к каменным тумбам, расставленным вдоль большинства улиц Петербурга.
– Грешен, много грешен, батюшко Кондратий Степанович! – ванька торопливо сдернул с городской каменной тумбы веревочную вожжу. – Оно ведь как получилось, господин Перфильев: подковку поправлял! А чтобы кормилица моя не баловала – накинул на чуток, а потом и забыл! Задремавши, стало быть, Кондратий свет Степанович!
– Задр-р-ремал он, каналья! Вот сволоку сей минут в часть, да рапорт пр-р-едставлю! А потом погляжу, куды ты со своей дохлятиной напр-р-равишься! А ну-ка спиной повернись, сукин сын… Ага, так и знал! Номер под воротником кой-как да вкось пришит, так что цифирь и не различить!
– Батюшка, не погуби! – бухнулся на колени не на шутку перепугавшийся ванька. – Дело-то известное, хозяин чуть свет со двора на промысел гонит! И возвертаться не велит, покуда двух с полтиною
не привезу – так и спишь, как собака, не раздемшись. Вот оно и случается: пришьешь наскоро, во сне повернешься, а нитка-то возьми да и лопни! Вот те крест, батюшко Кондратий Степанович, счас прям побегу до съезжего двора, да все и исправлю, как следывает!– И коляску перекрасить успеешь? – усмехнувшись, начал понемногу остывать городовой. – Ну-ка, скажи мне, горе луковое, каким цветом извощик екипаж свой красить должен, а?
– Известно, господин Перфильев: желтым, и никаким другим! Да только хозяин-то желтый цвет для економии вохрой разводить велит! Поправлю, ей-богу! Нынче же и поправлю!
– Поправит он! – проворчал городовой, шмыгая носом. – Пользуешься, негодяй, что из одной деревни мы с тобой, Пашка! Тут ходишь-ходишь, денно и нощно, прямо как собака, а ен заберется под полость и дрыхнет всю ночь! Гм… Слышь, Пашка, а погреться-то у тебя есть чем? Зябко под утро стало что-то!
– То исть как это нету чем хорошего человека уважить? – заблажил обрадованный Пашка, ныряя куда-то вглубь коляски и звякая стеклом бутылки. – Завсегда запасец держим-с!
– Тихо ты! – цыкнул городовой, опасливо озираясь по сторонам. – Я тебе не кто попало, а должностное лицо полицейского звания! Спятил, что ли: чтобы я на площади, на глазах у всех, чрез горлышко начал хлебать?! Давай-ка хоть до угла отьедь, там потемнее будет…
С тем на четверть часа городовой с извозчиком из-под фонаря и удалились, а потом и вернулись на биржу – городовой – изрядно повеселевший, гулко откашливался в густые усы, все еще хранящие запах терпкой «калганной», а ванька – слегка приунывший, поскольку у него-то на припрятанный «шкалик» были совсем другие планы!
– В обчем, гляди у меня, землячок хренов! – распрощался с Пашкой городовой. – Гм! А ты так без седоков и стоишь с вечера, что ли?
– А откель им взяться, седокам-то? – вздохнул «ванька». – Нонесь утром по расписанию только один варшавский и пришел поезд. «Первоклашек» всего трое-четверо было – их свои екипажи встречали. А которые третьим классом причапали – те до первых конок в зале да в буфете хоронятся. Берегут свои двоегривенные…
Ванька сплюнул с тоской, махнул кнутовищем, поклонился вслед благодетелю и, подумавши, полез было опять под полость досыпать до свету – да не получилось! Наблюдавший всю сцену воспитания ваньки пассажир из варшавского, из «третьеклассников», неслышно сбежал по ступеням дебаркадера и похлопал Пашку по плечу:
– Слышь, дядя, до Нескучного сада сколько возьмешь?
Тот обернулся, мгновенно обмерил-обшарил глазами нежданного седока. Росту пассажир был обыкновенного, только левый рукав пальтеца нерусского покроя зашпилен – убогий, стало быть. Говорит по-русски чисто, да только все равно из иноземцев, тут Пашку не проведешь! И саквояж у седока не из дешевых, кожа мягкая, замочки аккуратненькие.
– До Нескучного, барин, говоришь? Ежели русскими деньгами, то как раз полтинник, твое степенство! Ехать уж больно далеко, а откель мне порожняком по утреннему времени придется вертаться. Из иностранцев будешь, что ли, твое степенство? Ладно, коли так, то и сорока копеек довольно будет…
«Убогий» громко рассмеялся:
– Это до Нескучного-то далеко? Да тут же по проспекту пять минут твоей кляче доскакать! Пятнадцать копеек – божеская цена, дядя! – и полез в повозку.
– Стало быть, не иностранец! – вздохнул в бороденку Пашка. – Грамотный, язви его! Ладно, где наша не пропадала – пятачок за ожидание накинешь, ваш-бродь?
– Накину, накину! – продолжал смеяться «убогий». – Давай, поезжай!
У Нескучного седок выпрыгнул из коляски, отсыпал ваньке пригоршню мелких медных монет. Делая вид, что закуривает, дождался, когда извозчик исчезнет за углом, и только тогда пошел по адресу, который давно уже выучил наизусть.