Агент № 1

Митрополит Дамаскинос имел некоторые основания надеяться, что Георгия Иванова удастся спасти. Возникла возможность обмена. Немцы шли на это, все еще требуя взамен одного из своих генералов, который находился в английском плену. Не исключалась возможность подобной сделки и по отношению к остальным приговоренным. Сам Дамаскинос дал знать об этом британскому правительству и был почти уверен в положительном результате. Однако это были одни лишь предположения: ответ от англичан так никогда и не пришел. Доктор Янатос, узнав о том, что хлопоты не дали никаких результатов, решил спасаться собственными средствами. До войны он специализировался в области онкологии и именно в качестве онколога был принят в число придворных врачей, однако до того, как полностью посвятить себя изучению связанных с раком проблем, он долгое время практиковался в области психиатрии.

Из различных видов психических заболеваний в памяти у него глубоко засела та разновидность шизофрении, которая так хорошо проявляется в мании преследования. Симулировать эту болезнь трудно, почти невозможно, однако и констатировать симуляцию тоже довольно нелегко, если только мнимый больной пойдет на такие неприятные и жуткие ее проявления, как, например, поедание экскрементов и драки с надзирателями. Такие «безумства» нужно постепенно нагнетать, а в перерывах между приступами проявлять крайнюю слабость и апатию, при этом давление крови должно было понижаться.

Продумав все это, Янатос начал свою длительную и страшную борьбу. И он добился своего: из Германии был вызван известный психиатр доктор Кунц. Специалист этот долгое время наблюдал «больного» и подвергал различным обследованиям, наконец, отправил его из тюрьмы в психиатрическую лечебницу в Дафни, а оттуда — в больницу Имбрикион, где содержались душевнобольные, представляющие опасность для окружающих. В Имбрикионе греческие врачи быстро раскрыли симуляцию и даже предлагали Янатосу бежать, но мнимый безумец опасался за судьбу родственников: им пришлось бы своими головами или по меньшей мере свободой заплатить за то, что ему удалось провести немцев. Из этой страшной тюрьмы Янатос вышел на свободу только в дни освобождения Греции.

…3 января заключенные получили приказ отправляться в баню: Георгий, за ним Кондопулос, братья Янатос, Малиопулос и остальные, кроме Папазоглу, который узнавал их голоса, когда они проходили мимо его камеры. Помимо охранников, в тюрьме дежурили «знаменитая» переводчица Маргарита Христофилу, которая с большим удовольствием присутствовала при казнях. Она говорила с одним из охранников о вероисповедании заключенных, после чего подошла к камере Папазоглу и спросила его, не является ли Кондопулос католиком.

— Католик ли Кондопулос, я не знаю, но Иванов точно католик, — ответил обеспокоенный Папазоглу.

Когда заключенные возвращались назад, один из греков, работавший в охране, шепнул Папазоглу, что немцы привезли в тюрьму четыре гроба. Приговоренные об этом ничего не знали. К утру послышались тяжелые шаги. У двери Георгия немцы остановились.

— Iwanow, r-r-raus! [9] — услышали в соседних камерах крик.

Вызванный в коридор осужденный выслушал сообщение, которое ему переводила Маргарита Христофилу:

9

Иванов, выходи! (нем.).

— Иванов, в помиловании вам отказано. Немецкое командование отдало приказ привести приговор в исполнение сегодня утром…

Осужденного направили в левую часть коридора, кандалы его тихонько позвякивали. В конце коридора, у камеры № 13, его ожидал специально приглашенный ксендз.

Немец подошел к следующей камере. Снова раздалось громкое «r-r-raus», адресованное на этот раз Димитриосу Янатосу. После известия о предстоящей казни тот попросил свидания с братом. Одновременно доктор Костас Янатос принялся с криком колотить в дверь своей камеры. Комендант приказал открыть дверь, и братья бросились друг другу в объятия. Димитриос отдал Костасу фотографии матери и жены, золотое обручальное кольцо.

— Костас, — сказал он, — если уцелеешь, позаботься о женщинах. И отомсти за мою смерть!

Следующими были Малиопулос и Кондопулос. Итак, теперь стало известно, для кого приготовлены четыре гроба…

Позднее Папазоглу рассказывал о последних минутах в тюрьме следующее. Проходя мимо камеры Папазоглу, Георгий обернулся и крикнул:

— Михаил, ухожу! Да здравствует Греция! Да здравствует Польша!

Кондопулос также прокричал:

— Ясас педиа! Зито то эфос! — Живите, дети мои! Да здравствует народ!

Янатос крикнул:

— Экдикиси! — Месть!

Четвертый из осужденных, Малиопулос, шел по-солдатски спокойный, не произнося ни единого слова. Оставшийся в живых доктор Янатос также вспоминал последние слова, которые он услышал от брата:

— Запомни обоих братьев Лабринопулосов — предателей! Запомни мою смерть!

Георгий же, когда проходил мимо камеры, в которой находился доктор Янатос, крикнул ему:

— Коста, ты должен жить и отомстить за нас… Скажешь всему греческому народу, кто нас предал… Да здравствует Польша и Греция! Смелее, доктор, смелее!

Приговоренные вели себя мужественно, как настоящие солдаты, которые в уже проигранном сражении пытаются приободрить тех, кому еще осталась возможность сражаться.

— Марширен! Шнелль! Шнелль! — кричал офицер. По четверо солдат окружили каждого из приговоренных. В ту минуту все поразились, когда, шагая по коридору, Иванов вдруг бодрым и почти веселым голосом затянул какую-то песню. Греки уже знали, что это мазурка «Еще Польска не згинела». Как могли, подпевали они ему, а затем и сами запели: «Узнаю тебя по острию твоей грозной сабли…» — слова греческого национального гимна. С припевом «Гере о гере, элефтериа!» — «Приветствую, приветствую тебя, свобода!» они оказались во дворе. Всем было приказано развязать шнурки на ботинках, что должно было помешать осужденным в случае бегства.

Немцы прекрасно понимали ту роль, которую играли в подпольном движении греческого Сопротивления Иванов и его товарищи. Кроме специально расставленных патрулей, за дорогой следило и множество тайных агентов, которых умудрились разместить даже в окнах домов, стоящих по обеим сторонам улиц, где должна была двигаться трагическая процессия. В первой машине ехали офицеры, во второй находились осужденные, в третьей — наряд солдат, выделенный для расстрела.

С трудом взобрались заключенные на грузовик. Георгий держался рядом с ксендзом. Когда машины тронулись в путь, он тихонько шепнул:

— Святой отец, прошу вас, незаметно нагнитесь и завяжите у меня шнурки… Только, пожалуйста, покрепче…

Священник просто не знал, что и думать о такой странной просьбе. Не придавая этому особого значения, он наклонился и кое-как завязал шнурки. По-видимому, взволнованному и усталому старику это давалось с трудом. Георгий только на мосту через Кифиссос почувствовал, что шнурок на левом ботинке затянут, а почти у места был, наконец, завязан и правый шнурок. Подняв на осужденного выцветшие глаза, ксендз прошептал зловещее слово: «Кесариани», — и губы его зашевелились в молитве.