Ахульго

Шамиль смотрел на них и думал, что этим ученым мужам более пристало учить людей творить добро, наделять их своими знаниями, открывать им лучезарные высоты благодатных наук, а не воевать, защищая свою землю и свои семьи. Кинжалами не напишешь книгу, штыками не вспашешь землю. А война не только убивает людей, она калечит душу народа, вынужденного следовать ее губительным потребностям, вместо того чтобы наслаждаться красотой жизни.

Вот Ахбердилав – мюрид свободы, преданный своему народу до самоотречения. А вот Али-бек, похожий на орла, высматривающего змей, и всегда готовый броситься на врага, не заботясь о последствиях. Или Сурхай, мечтающий украсить мир прекрасными зданиями, который даже свою боевую башню построил так, что ею можно любоваться. Омар-хаджи из Согратля, который пешком совершил священное паломничество и вернулся с просветленной душой, проповедуя мир и спокойствие, но вынужденный теперь драться, чтобы спасти свою несчастную родину. А богатырь Султанбек? Может показаться, что он просто создан для войны, но как темнеют его глаза, когда он видит невспаханные поля или вырубленные сады. Он никогда не ударит первым, но горе тому, кто поднимет руку на него или на его друзей. Или Юнус – человек многих талантов, с мечтательными глазами и безбрежной добротой. И за словом в карман не полезет, и саблей владеет, не хуже, чем пером. А Хусейн, знающий, как сохранить и преумножить полезное для человека и как избавиться от того, что его может погубить? С такими людьми можно было бы сделать Имамат великим и процветающим, чтобы люди видели, что на земле можно жить достойно и свободно, уважая себя и других.

Шамиль гордился своими друзьями и своими предшественниками, простыми горцами, сумевшими изменить ход времени, сделать свободу и равноправие жизненной потребностью горцев, такой же, как хлеб и вода, как воздух, не оскверняемый рабством. И в нем росла жажда покончить, наконец, с терзающей народ войной. Но для этого нужно было сначала победить генерала Граббе.

Настала пора распределить обязанности гарнизона крепости. Комендантом нового Ахульго Шамиль назначил Балал Магомеда Игалинского, отдав под его командование две сотни отборных мюридов. Столько же опытных мюридов поступило в распоряжение Омара-хаджи Согратлинского, под управлением которого осталось Старое Ахульго. Командующие должны были не только оборонять свои позиции, но и заботиться о населении Ахульго, которое насчитывало около двух тысяч человек.

– Не лучше ли отправить семьи в другие аулы, пока есть возможность? – предложил Султанбек.

– Воинам надо есть, спать, лечить раны… – сказал Али-бек.

– Да и сил становится больше, если за спиной жены и дети.

– Верно, – улыбнулся Сурхай.

– Когда рядом волчица, и волк делается львом.

Ахбердилав и Сурхай должны были отправиться за воинскими пополнениями, чтобы действовать затем по общему плану. Башню Сурхая отдали в ведение Али-бека и Малачи Ашильтинского, назначив туда гарнизон из сотни мюридов, которые скорее бы умерли, чем оставили свой пост. Большинство воинов были ашильтинцами. Убеждать их не приходилось, они и без того горели желанием отомстить за разрушенный аул, за погибших друзей и близких, за испорченные поля и вырубленные сады. Вызвались многие, но известный ашильтинский храбрец Малачи отобрал самых лучших, среди которых были и люди из его рода. Пока они обсуждали план будущего сражения, настало время предрассветной молитвы. Помолившись и испросив милости всевышнего к его преданным чадам, горцы разошлись по домам. Их ждали семьи, не сомкнувшие глаз всю ночь.

Глава 85

Граббе не спал, решив дождаться отряда, посланного верх по реке, к Сагритлохскому мосту, для занятия противоположного берега. Но отряд все не возвращался. Зато из батальона, посланного вниз, вдоль реки, в сторону Ахульго, прибыл ординарец, сообщивший, что дорога исправлена и батальон стоит напротив крепости. Одолеваемый жгучим любопытством, Граббе отправился к батальону со всей своей свитой.

Через час прибыли на место. Но, кроме силуэтов гор, заслонявших звезды, ничего видно не было. От реки тянуло холодом. И сквозь ее рев, едва слышно, обрывками доносился голос муэдзина, призывавшего на молитву жителей Ахульго.

От волнения Граббе прошиб холодный пот. Он снял фуражку, отер рукавом лоб и перекрестился.

Так они и стояли, не произнося ни слова, пока рассвет не начал очерчивать позолотой верхушки гор. Лежавший в ущелье туман стал медленно подниматься вверх по склонам, будто открывался огромный занавес перед началом грандиозного представления.

И, наконец, перед ошеломленным Граббе предстало воплощение его ночных кошмаров. Гора! Онемевший генерал не верил своим глазам и в то же время будто узнавал это исполинское каменное чудовище, которое он дерзнул потревожить. Гора светилась сотнями огненных глаз и глухо ревела голосом огибавшей ее реки. И так же, как в его ночных видениях, гора вдруг разделилась надвое, когда с нее спала туманная завеса. И еще сильнее, чем в снах, Граббе влекло в ее жуткое чрево, готовое его раздавить.

– Ваше превосходительство! – теребил его Васильчиков, решивший, что генералу сделалось дурно.

– Что? – очнулся Граббе и посмотрел на адъютанта глазами, в которых застыло изумление. А волосы и бакенбарды его, обычно тщательно ухоженные, топорщились дикими кустами.

– Вы чуть было не сорвались в реку, ваше превосходительство, – сказал Милютин, придерживавший Граббе за другую руку.

– Назад! – приказал Граббе, стараясь не смотреть на Ахульго.

– В лагерь!

Когда они вернулись в Чиркату, оказалось, что отряд, посланный для овладения противоположным берегом, встретил незначительное сопротивление у Сагритлохского моста, сумел его перейти и благополучно вернулся. Через реку перекинули канаты, переправили необходимые инструменты, и работы по наведению моста пошли быстро. К переправе, как и было приказано, вышла только часть отряда, остальные силы двинулись к Ашильте, находившейся в близком соседстве с Ахульго со стороны гор.

Граббе это порадовало, но пугающий образ Ахульго, открывшийся ему у реки, все еще стоял у него перед глазами. Генерал вошел в свою палатку, опрокинул большую рюмку водки и рухнул на походную кровать.

Когда Граббе проснулся, над ним нависал Траскин с потухшей сигарой в зубах.

– Ахульго, – произнес Граббе.

– Вот и чудно, Павел Христофорович, – обрадовался Траскин, вынул изо рта сигару и крикнул: – Кофе его превосходительству!

Тут же появился денщик Иван с подносом, на котором дымилась чашка. Граббе отхлебнул обжигающего кофе и сел на кровати.

– Который час, полковник?

– Исторический! – провозгласил Траскин.

– Мост почти готов!

– Который час, я спрашиваю? – сердился Граббе, ища свои часы.

– Полдень, ваше превосходительство, – опередил его Траскин.

– Адъютанта ко мне!

Васильчиков появился с Милютиным и топографом Алексеевым.

– Здравия желаем, ваше превосходительство! – хором сказали вошедшие.

– Зачем же все сразу? – поморщился Граббе, допивая кофе.

– Вы, пока спали, ваше превосходительство, изволили не единожды требовать Ахульго, – деликатно объяснял Васильчиков.

– А у нас как раз готово описание неприятельской позиции.

– Позиции? – не понял Граббе.

– То бишь Ахульго, – сказал Милютин.

Топограф развернул составленную им карту.

– И план, ваше превосходительство, и глазомерная съемка, и словесное описание, – сообщил Алексеев.

– Извольте, – кивнул Граббе, начавший приходить в себя.

– Правду сказать, это не гора, а достойный удивления перл, дикая прихоть природы, – начал Милютин.

– Грозная позиция! Две одиноко стоящие крутые скалы, разобщенные от всего окружающего глубокими обрывами. Всего разглядеть не удалось, но и то, что успели, являет собой достижение фортификационного искусства, которое бы сделало честь и не горскому инженеру.

– Старое и Новое Ахульго, как видно из плана, занимают два огромных утеса, разделенных между собою глубоким и узким ущельем речки Ашильтинки, – продолжил Алексеев, показывая на карте описываемое место.

– Оба вместе они составляют полуостров, огибаемый с трех сторон рекой Андийское Койсу.

– Погодите, – поднял руку Граббе.

– Я и сам все это видел. Лучше пригласите в штаб командиров, пусть они полюбуются, а я потом буду.

План, представленный Алексеевым, и словесное описание Милютина офицеры поначалу сочли преувеличением.

– Откуда такое могло взяться в горах? – недоумевал Пулло.

– Не иначе как турки шпионов прислали, – предположил Лабинцев.

– Или, скорее, англичане, – добавил Попов.

– В прошлый раз ничего такого не было.

– А мне думается, что горцы и сами кое-чему научились, – сказал Галафеев, пожевывая ус.

– Однако же, господа, – сказал Траскин, – желательно знать подробности этих титанических работ.

– Верхние площадки утесов ограждены кругом каменистыми обрывами и примыкают к окружающим горам только двумя узкими перешейками, – продолжал Алексеев.