Алгоритмы истории

Грустная ирония истории: марксизм был бы не «коммунистическим» и не революционным, а социал–реформистстским учением, если бы не ошибка в фундаменте всей концепции, сделавшей ее логически неустойчивой. Увы: качественная неопределенность марксовых «ступеней развития производительных сил» создавала искусительную возможность для компромисса революционаризма с наукой, то есть для почти незаметной фальсификации отправного марксистского утверждения, что нельзя изменить тип устройства общества, не изменивши самого способа производства — самого его типа, способа. Мысль о коммунизме как «уничтожении труда» путем его фундаментального разделения на творческую, потребительную деятельность, самодеятельность, с одной стороны, и необходимый труд, передаваемый системе «автомат–природа», — с другой, — эта мысль все более вытесняется из теории как совершенно непринципиальная: в «Анти–Дюринге» производство уже достигает под пером Энгельса столь высокой ступени развития, что всякое его дальнейшее качественное изменение представляется невозможным или не имеющим особого смысла.

Дело теперь, получается, лишь за тем, чтобы пролетарии, «экспроприировав экспроприаторов», вступили в «непосредственное владение» средствами производства. Но для этого, утверждает Энгельс, они должны упразднить не только частную собственность и государство, но и первопричину существования классов: разделение труда. «Способу мышления образованных классов, — пишет Энгельс, — должно, конечно, казаться чудовищным, что настанет время, когда не будет ни тачечников, ни архитекторов по профессии и когда человек, который в течение получаса давал указания как архитектор, будет затем в течение некоторого времени толкать тачку, пока не явится опять необходимость в его деятельности как архитектора».

Эта идея не могла, конечно, сбыться иначе, как за колючей проволокой или в карикатурном образе инженеров, работающих по осени на картошке. В противном случае, возведенная в норму, она обернулась бы катастрофически быстрым регрессом производительных сил.

Дело в том, что «универсальным работником» является работник не будущего, а далекого прошлого — наиболее архаических обществ, равно как осуществляемое таким путем отрицание государства, отчуждения, «калечащей индивида специализации» и так далее является ностальгической, по существу руссоистской критикой капитализма — критикой с позиций не будущего, а идеализированного прошлого: никогда не бывшего «золотого века».

Думаю, едва ли стоит подробно объяснять, почему попытка смоделировать общество, не знающее разделения труда, классов, найма, на производительной индустриальной основе обернулась и отрицанием государства (которое, как мы помним должно умереть в «привычке»); и требованием воспитать «всесторонне развитых производителей, которые понимают научные основы всего промышленного производства и каждый из которых изучил на практике целый ряд отраслей производства от начала и до конца» (Энгельс); и превращением распределения не по труду, которое при реальном коммунизме должно произойти в силу отсутствия самого труда, в распределение по потребностям в условиях безмерного изобилия; и, наконец, превращением свободы, которая есть не что иное, как «обходимость», — в «осознанную необходимость», то есть практически в «сознательное», как у пращура, живущего в мифологическом обществе, тотальное законопослушание, рабство по убеждению: превращением общества в живую автоматическую систему.

Так реально мыслимый коммунизм, теоретически верно вычисленный в «Немецкой идеологии», вновь превращается в коммунизм утопический, не имеющий позитивного воплощения и способный существовать только как процесс отрицания, разрушения структур отчуждения (воплощением которого является культура), как «упоение… у бездны мрачной на краю», в трагические периоды, когда разрывается связь времен «и коммунизм опять так близок, как в восемнадцатом году». (Мы говорили: этнограф и культуролог Тэрнер называет это антиструктивное состояние, дабы отличить его от позитивного коммунизма, состоянием «коммунитас»; оно равно свойственно и ритуальным оргиям и кровавой оргии «красных кхмеров», и многим преступным движениям или актам, кажущимся почти амотивными. Но, как замечательно формулирует Тэрнер, «максимилизация коммунитас влечет за собой максимализацию структурности»: оттого-то и революции, вдохновляемые утопиями, неизбежно завершаются своим 1937 годом).

Вернемся к научному коммунизму.

Коммунизм — последнее из дискретных, устойчивых состояний общества, возникающих в процессе репродуцирования, «удвоения» человеком природы — искусственного восстановления утраченного единства с ней, высшая ступень отчуждения–освобождения. Поэтому, кстати сказать, и невозможно построить логическую модель посткоммунистического развития общества, ибо оно будет развитием уже каких-то иных оснований, не содержащихся в нашем исходном тезисе: «человека создало отчуждение».

Поразительно, но это прозрел, смог постичь своей гениальной интуицией Маркс, увидевший в становлении коммунизма как бы конец нашей исторической ойкумены, фазу метасистемного перехода от «предыстории» к «подлинной истории» человечества. В оптимистическое пророчество Маркса очень хочется верить, особенно потому, что с локально–исторической точки зрения, то есть в существующей системе отсчета, все выглядит далеко не столь однозначно–оптимистично: допроизводительную стадию можно уподобить младенчеству человечества (люди — иждивенцы природы), постиндустриальную — старости (люди — пенсионеры «второй природы»). Понятно, что это всего лишь образ, хотя некоторые закономерности развития и трансформаций культуры подтверждают правило, выведенное биологами: онтогенез в общих чертах повторяет филогенез.

Неверно думать, что коммунизм — это состояние общества, пребывающего в изобилии и блаженстве. Изобилия «вторая природа», имеющая, видимо, свой экологический предел продуктивности, может давать не больше, чем во времена присваивающей экономики людям давала первая. При этом даже если при рабском способе производства или допроизводительной добыче степень сытости зависела от усилий, обращенных на природу, вовне, то здесь, весьма вероятно, регулирующие усилия смогут быть направлены лишь вовнутрь: обществу придется регулировать свою численность, потребности и так далее.

Как и предвидел Маркс, найм в подобных условиях станет бессмыслицей, товарообмен сменится распределением, инструментом которого могут служить и деньги, но являющиеся не мерой заработка, а ограничителем потребностей; при этом уровень материальных потребностей, видимо, сильно снизится, поскольку потребности не будут провоцироваться способом производства.

Весьма проницателен был Маркс и тогда, интерпретировал коммунистический труд как первую человеческую потребность. Первая человеческая потребность, то есть потребность, отличающая людей от животных, — творчество, обретение «сущности». Этим и будет любая деятельность грядущего — «физическая» или «умственная» — все равно: конституированием человеком своей человеческой сущности, изобретением цели и смысла жизни, «производством форм человеческого общения». Поэтому коммунистическое общество, будучи в строгом смысле бесклассовым, вместе с тем может быть и сословным, кастовым партийным, национальным, конфессиональным, сектантским — каким угодно. При этом регулирование общественных отношений станет чрезвычайно острой проблемой — именно потому, что они здесь не связаны с производственными, не образумлены экономическим рационализмом и дисциплиной труда — свободны. Поэтому коммунистическая эпоха может быть и самой счастливой и самой мрачной из всех эпох истории: коммунизм будет таким, каким придут в него люди.

Социально–экономической формой организации общества, в которой произойдет становление коммунизма, может быть лишь социализм: лишь государство, способное контролировать экономику, может справиться с ситуацией, возникающей при вытеснении из производства все новых и новых миллионов работников, кризисе многовековых концепций и ценностей бытия. Как некогда ранний капитализм подталкивал к абсолютизму стагнирующие феодальные общества, так и «ростки коммунизма» — безработные толпы — будут подталкивать к социализму современные государства. Мир — раньше ли, позже ли — станет социалистическим, что вовсе не означает — «унифицированным», а тем более — скроенным по какой-то из существующих ныне моделей социализма.

Завершим наш обзор формаций чисто публицистическим замечанием.

Коммунизм — не миф, коим считает его, по моим наблюдениям, подавляющее большинство советских людей, в том числе коммунистов, твердо знающих, ибо это даже на заборах написано, что «наша цель — коммунизм», что «коммунизм — светлое будущие всего человечества», но, несмотря на это имеющих о коммунизме куда менее ясное представление, чем, например, о втором пришествии или загробной жизни. Коммунизм — реально возможное состояние общества при действительно «постиндустриальном» — автоматическом, биоавтоматическом — производстве, являющемся конечной ступенью развития и рутинизации индустриальной технологии. Общество пожизненных пенсионеров, общество, дающее человеку пропитание, но не занятость, общество в котором деятельность людей сосредоточена «по ту сторону царства необходимости» — сферы материального производства — это и есть светлое или мрачное — непредрешенный вопрос, но мыслимое грядущее мира: коммунизм в зеркале логики, а не идеологии, науки, а не мифа о рае–изгнании–возвращении в рай на новом витке спирали.