Альсара

Азия проснулась, долго потягивалась пытаясь не ощущать дискомфорта от того, что она всё ещё в липком соке вуратора. Ей было так с хорошо сейчас, несмотря на то, что она ничего не понимала в происходящем.

"Может, это и есть счастье, когда всё от тебя сокрыто". Азия закуталась с головы до ног в своём укромном домике. Её спутники не надоедали. Лишь пару раз к ней забирался Шарон, взять что-нибудь.

Наконец Азия решилась появиться наружу:

— Ребята, как отдохнули за ночь? — Её тон был преувеличенно добрым и стеснительным, — я вам не мешала.

— Ты будешь есть? — раздражённо спросил Шарон.

— Конечно, если что-нибудь осталось.

К её удивлению осталось всё то же, что и вчера, как будто её спутники ещё не завтракали. Чувство голода, связанное со всеми этими переживаниями, и последующим успокоением не заставляло себя долго ждать. Азии было неудобно, Шарон, несмотря на то, что он качок, ел в два раза медленнее, чем она. А Рон вообще не прикоснулся к пище. Так девочка, всегда привыкшая есть меньше окружающих, теперь казалась самой прожорливой. Это для неё было ненормально.

— Шарон, почему ты на меня так сердишься, разве я доставляю слишком много неприятностей, — сюсюкаясь, спросила Азия, для неё было очевидно недовольство парня. Ей хотелось больше снисхождения от её спасителей.

— И как ты не можешь понять, тебя вообще здесь не должно быть. — Махнул рукой Шарон.

— Но я не виновата, что меня схватили рейдеры… — Непонимающе оправдывалась девочка.

— Да, ты права, — вмешался в разговор Рон, — но тебя нам послали высшие силы, я никогда не забуду тот день, когда они нас с тобой разлучили. Но теперь я тебя больше никогда не оставлю одну.

— Да кто она такая, — не выдержав, Шарон обратился к Азии, указав на неё своим огромным пальцем, — из-за тебя мы не могли взять гравитон и теперь едем на вураторе, из-за тебя Рон подверг себя опасности.

— Но ведь я об этом вас не просила, — чуть не расплакалась Азия. Она чувствовала себя забытой и ненужной, — просто помогите мне вернуться в Омикрон… Ну пожалуйста.

— Я не хочу тебя отпускать, — отечески сказал Рон, — если ты хочешь, иди, но тебе же самой интересно узнать, кто ты на самом деле, кем были твои родители. Тебе ведь некуда идти, Омикрон сейчас далеко. А наша обитель совсем рядом. — Рон никогда не снимал робу с капюшоном, словно это была его любимая одежда. Как ни странно, не заметно было, чтобы ему в ней когда-либо бывало жарко.

Азия снова стала кокеткой:

— Откуда вы знаете моих родителей, вы знали дядю Боска?

— Я хорошо знал твоего отца, но это было так давно, что ты даже себе сейчас представить не можешь, — Азия была готова к любой неожиданности, даже если Рон окажется её родственником или даже отцом. Но не к такой.

— Как ты думаешь, когда ты родилась?

— Шестнадцать лет назад, ну или семнадцать там…

Рон улыбнулся:

— Восемнадцать, или восемнадцать тысяч лет назад, — ты об этом знала?

Азия засмеялась, она просто решила, что с ней играют такую шутку.

— Да что вы ей так долго объясняете, — Вмешался Шарон, — она…

— Постой, не надо, — перебил его Рон, — Азия, ты понимаешь, кем ты была до того, как родилась снова?

— Я не понимаю, о чём вы говорите… — Замешкалась Азия.

— Можешь называть меня просто Рон, на ты. Азия попробуй спокойно выслушать меня, ты не просто девочка, ты клон. Тебе снова дали шанс прожить свою жизнь, методом клонирования в лаборатории.

— Это неправда, вы мне лжёте, это ложь, я не верю! — Разнервничалась Азия. — Зачем вы мне это говорите!?

Шарон подключился, своим обстоятельным голосом:

— Посмотри, всё сходится, ты понятия не имеешь, кто твои родители и никто их не знает, из твоих близких. Также ты не похожа на всех остальных в своём посёлке. Наверное, даже разрезом глаз и цветом волос.

Шарон перечислял те вещи, о которых Азия знала, но как он мог об этом знать.

— Понимаешь, в своей предыдущей жизни ты была принцессой, Айри. И сейчас ты многие качества от неё сохранила, величественность, утончённость… — говорил Рон.

— Это неправда, неправда, — повторяла дрожащим голосом Азия. От этой логической доказанности ей становилось плохо. Она уже ничего не слышала и не понимала.

Вместе с осознанием услышанного девочка начинала себя ненавидеть. Азии стал неприятен весь мир. Но больше всего она сама. Её тело, которое она так берегла и любила, в одну секунду превратилось в ужасную мерзость, от которой так хотелось избавиться, выжечь, чтоб это больше никогда не повторилось. Её тело, её источник наслаждения был грязью, посланной с небес, какой мерзостью было получать от него удовольствия.

"Лучше было не жить совсем". Азия вспоминала, но вспоминались только детские обиды, от которых становилось только хуже.

Она постоянно повторяла, роняя слёзы: "Это неправда!". Но для девочки это был словно диагноз неизлечимой болезни.

— Ну, успокойся, Айри или Азия, не знаю как теперь правильно, не плачь, — Рон прижал бедную всхлипывающую Азию к себе и закутал приятным пуховым одеялом, которым раньше вытирал от слизи вуратора. А она не могла понять, как ему не мерзко само её существование.

Азия плакала до вечера, а когда проснулась, то снова всхлипывала весь день и только к вечеру снова заговорила. В её душе словно что-то умерло. Считалось, что клоны не имеют души.

— Теперь, когда вы всё знаете, и я всё знаю, что со мной будет дальше, — безрадостно спросила Азия.

— Наконец-то ты проснулась, — отозвался Шарон, он не говорил с ней на такой весёлой нотке никогда, — у тебя всё будет отлично. Теперь, когда ты среди нас, тебе можно не бояться и не скрываться от Святой Инквизиции.

Азия даже забыла про инквизиторов, которые, искали и уничтожали консервщиков, клонов и прочую нечисть. Они производили публичные казни и мучили клонов в тайных комнатах. А ужасов инквизиции добавлял сам верховный инквизитор. Ходили слухи, что он в свою бытность простым священником так возненавидел клонированную нечисть, что решил доказать, будто это не люди совсем и устраивал пиры с человеческим мясом. Мясом клонов. Но это было неугодно церкви, и он прекратил. Хотя говорят, будто он так и не смог отказаться от человечины и поэтому так разжирел. Но Рон вёл себя с Азией, словно и не существовало никакой инквизиции, словно она была для него всё такой же "принцессой", как он её называл.