Пролог

В монастырском подземелье было настолько холодно, что ноги узников буквально выворачивались наизнанку из-за постоянно мучивших их судорог. И немудрено, ведь на высоте нескольких десятков метров над их головами, в приёмном покое ведущего инквизитора (где он обычно принимал гостей) давно погас камин. А на улице стоял дикий мороз, январь в этом году выдался особенно холодным, так что тех, кто не успел ещё с осени заготовить дрова, ждала грустная, но справедливая участь замёрзнуть в ветхих лачугах.

Это был тот редкий случай, когда представитель церкви вызвался лично подвергнуть испытуемого допросу, разместив его в собственном доме, не побоявшись рискнуть чистотой своей души, на которую от длительного общения с представителем колдовской породы вполне могло перейти знаменитое «несмываемое» проклятье последней. Однако Отец Мануэль не то, что не побоялся, но наоборот, удивил всех открыто выказанной заинтересованностью в данном вопросе. Некоторые священники поговаривали, что «этот дикий Мануэль только и мечтает всё своё свободное время о том, чтобы всласть помучить какую-нибудь опростоволосившуюся ведьму, не успевшую вовремя спрятать или сжечь все свои мётлы и ржавые котелки». При этом под словом «ведьма» понималась и старая торговка сыром, чей товар оказался не по сезону остр и ароматен, и молоденькая девушка, чья красота вызывала чрезмерную подозрительность у «стражей закона Божьего». Отчасти эти слухи были правдой. Мануэль действительно подвергал своих жертв жестоким, и порой даже чрезмерно изощрённым пыткам. Но его основная цель заключалась не в получении эстетического и духовного наслаждения (как-никак он брал на себя право карать всех «нечистых» на территории своего селения, и что там грешить, втайне гордился этим). Однако его интересовал вопрос куда более глубокий и не совсем ординарный для своего времени, а именно, отец Мануэль страстно, выжимая все глубины своей души до предела, желал знать — какова физическая природа колдовского дара? Что конкретно в теле этих женщин позволяет им совершать все те удивительные действия и преступления, в коих он и вся Святая Церковь их обвиняют?

Именно ради выяснения этого аспекта греховности человеческой природы, он и доводил своих «подозреваемых» порой до самого настоящего, Адского ужаса. Ибо бывший ученик знаменитого на всю Италию XV века врачевателя, хорошо знавший толк в анатомии человеческого тела, нашедший своё истинное призвание оберегать Престол Божий на Земле — не гнушался абсолютно никакими методами «изучения» строения несчастных женских и мужских тел. Если быть точнее, Отец Мануэль был ярым фанатом распространившегося в те годы так называемого «живого препарирования», при котором внутренние органы пациентов изучались непосредственно в их же присутствии. Собственно, последние три или четыре месяца он и искал подходящую для этого дела ведьму, чей дар было бы наиболее сложно скрыть от окружающих, и как следствие, чьё присутствие в данном организме должно было (по представлениям священника) быть наиболее заметным с физиологической точки зрения. И он такой экземпляр нашёл…

Притопывая от нетерпения, Диего кинул новую охапку соломы в угол комнаты, подальше от камина (чтобы ненароком не занялась от углей). Дрожащие его белые пальцы вытащили из складок тёмной рясы массивную связку потемневших от времени ключей. Подойдя к высокому настенному гобелену, изображавшему сцену из крестьянской жизни, монах вздохнул — и быстро-быстро перекрестился три раза. После чего быстрым движением откинул нижнюю, подвижную часть гобелена, под которой обнаружилась низкая, маленькая дверца. Она была столь мала, что ему приходилось каждый раз буквально «складываться пополам», чтобы протиснуться в неё. Но с другой стороны — она была совершенно незаметна для окружающих глаз, и Мануэль мог не беспокоиться, что те, кто находится внизу, могут через неё сбежать. Надо было иметь очень хрупкое телосложение, а большинство «допрашиваемых», не в пример самому Мануэлю, были довольно крепкими и здоровыми (за исключением разве что стариков, но и те были настолько дряхлыми, что вряд ли могли позволить себе такой способ побега).

Спускаясь по скользкой винтовой лестнице (в это время года она уже, как правило, полностью обледеневала), Диего размышлял о предстоящем «допросе». Если он проведёт свой эксперимент как обычно, то тогда достаточно велики будут шансы, что подопытная умрёт, так и не выдав секрета (а он был абсолютно убеждён в том, что нельзя владеть силой, и при этом не знать — откуда она берётся). Но опять же, если он будет держать её у себя слишком долго — Совет может подумать что-то нехорошее, а ему это было ненужно. Подумав об этом, он невольно передёрнулся от отвращения. «Эти старые колдобины думают, что я предаюсь с НИМИ разврату! Ха, что ж, это ещё раз доказывает, что им совершенно не нужна возможность познания, в отличие от юных служек, услаждающих их дряблые тела. Моё дело — поиск абсолютного совершенства, а им плевать — подавай ещё одну казнь, и дело с концом! Когда я по праву заберу себе то, что сокрыто, и покажу, что Человек Божий также волен управлять этим, как и сторонники Нечистого (при этом он трижды сплюнул на каменный ледяной пол), тогда все, все они будут ползать у меня в ногах, корчась от страха и моля, чтобы я занял место Верховного Инквизитора. И я его, естественно, займу (он облизнул губы). Вот тогда можно будет по-настоящему говорить о Всемирном Очищении»… Ключи всё ещё позвякивали в его нервных пальцах, когда он, наконец, дошёл до нужной ему камеры. Всего одиночных камер в его подземелье было шесть, и все они были довольно большими. Но для этой особы он отвёл самую последнюю, шестую камеру, которую про себя гордо именовал «королевской». Высокие двойные двери, достигавшие в высоту около восьми метров, были целиком обиты двухслойным листовым железом, которое полностью «парализовало» всякую колдовскую активность — многие из тех, кого захватил Мануэль, пытались заклятиями и ментальной энергией выбраться наружу, но чистое железо «начисто» рушило их планы. В самой середине конструкции был врезан замок, точно подогнанный под рост священника, так что он в любой момент мог беспрепятственно и за доли секунды открыть и закрыть его. Сам механизм был выполнен в виде массивного, посеребрённого распятия, концы которого со всех четырёх сторон плавно сливались со швами железных дверей. Квадратная замочная скважина, приходящаяся Мануэлю точно напротив запястий, была глубокой и тёмной, и, казалось, с нетерпением ждала, когда в неё погрузится длинный и прямой, четырёхгранный ключ. Само это место было предназначено для по-настоящему «особенных» гостей — именно поэтому Мануэль, как только мог, «вытягивал» деньги на его строительство. «Для того, кто наделён нечеловеческой властью, условия содержания должны быть уважительными. И исключительно из уважения к его Силе — охрана его должна быть столь же сверхчеловеческой». Это он говорил тогда — перед Советом, зная, что столь тяжкая для него затрата, для них — не более, чем чихание ребёнка. Но теперь, когда ему действительно было, что охранять на столь высоком уровне — он сам трепетал от непомерного страха перед неизведанным и могущественным.

Глубоко дыша, отец Диего Хорхе Мануэль остановился перед обозначенной камерой. Когда он перебирал связку в поисках нужного ключа, руки его не слушались, но, наконец, он успокоился, и — отыскав необходимый предмет, медленно вставил его в замочную скважину. Начал проворачивать. Звук щелчков гулким эхом распространился по всему подземелью и затих только тогда, когда губы священника остановились, сложившись в серию тихих звуков, обозначавшую цифру «семь»…

Глава 1 Вроде как новая жизнь

— Мне очень жаль, Минни. Ты знаешь, если бы можно было поступить иначе, но…

— Всё нормально, Маршалл. Порядок есть порядок, да и потом, надо же мне было когда-нибудь взять отпуск. Жаль только, что он — бессрочный…

Минни Кроу в последний раз посмотрела на бывшие когда-то своими значок и именной пистолет. Ей нравилось работать в полиции, пусть и всего лишь в звании инспектора по делам несовершеннолетних. С подростками проблем было не меньше, но и порой гораздо больше, чем со взрослыми преступниками. И некоторые из них являлись далеко не «дурацкими шалостями». Минни даже пару раз побывала в перестрелке — среди неблагополучных, «чёрных» кварталов города, где для малолетнего преступника в порядке вещей было иметь при себе оружие. Причём посерьёзнее шокера. Когда её и, теперь уже бывшего, напарника — Сэма Маршалла обстреляли из огромного чёрного внедорожника, они даже не могли предположить в первые секунды, что за рулём и внутри кузова — дети. Всем им было от силы семнадцать — восемнадцать лет. А самому старшему в банде — всего двадцать один. Он единственный, кто был совершеннолетним и поэтому получил серьёзный срок. Пять лет за нападение на полицейских, а в двадцать шесть он выйдет с уже сложившимся «криминальным» мировоззрением, в котором просто не будет места для порядочного, законопослушного препровождения времени.

Но теперь всё это уже не имело никакого значения, ведь она больше не являлась частью того мира, к которому принадлежала сама и ещё сто пятнадцать человек из Восьмого Участка. Теперь ей надо было думать, что делать дальше, после четырёх успешно проработанных здесь лет. О прошлом же надо было забыть окончательно. Как и о том, что послужило причиной её ухода с любимой работы. Да. Теперь её горячо любимая работа — безвозвратное прошлое. Ах, чёрт бы побрал Син и всю её семью!

Странно было ехать домой не в форме. Обычно девушка переодевалась уже дома, когда переступала порог своей двухкомнатной квартирки на Блейзи-Стрит. Только тогда она окончательно принимала факт, что этот рабочий день для неё закончился, и можно побыть просто уставшей девушкой, которая первым делом принимает душ, а потом достаёт из холодильника и разогревает в микроволновке то, что осталось от вчерашнего ужина. Но сегодня всё было по-другому. Она сдала свою форму и ехала домой днём, а не поздним вечером, как это бывало обычно.

Минни подняла глаза на зеркало заднего вида и обнаружила, что из него смотрит хмурое, сосредоточенное на чём-то лицо. Острые, тёмно-карие глаза из последних сил сдерживают что-то, что в любой момент может разразиться потоком бурных, обидных слёз. «Ну уж нет, этого я себе не позволю! Бли-и-ин, как же хочется зареветь! О-о-о… Так, спокойно, Минерва Кроу. Просто не думай об этом. Отключи свою память и вообще, отвлекись на что-нибудь другое. В конце концов — ты же за рулём!». Она сделала глубокий вдох, потом медленно выдохнула и плавно притормозила у какой-то закусочной. Повторив процедуру вдоха-выдоха раз пять, девушка вытащила из бардачка пачку сигарет и с наслаждением закурила. «Нужно собраться с мыслями, но прежде — расслабиться, выпустить скопившееся внутри меня напряжение». Выдохнув струйку дыма, Минни закрыла глаза. Курсы видеойоги, которыми она увлеклась три месяца назад, пока не приносили желанных результатов, однако Минни научилась хотя бы расслабляться. А в её положении уже и это было не мало.

Прочитав название закусочной, девушка слегка улыбнулась. «А какого чёрта? Собственно, что я теперь теряю?» Перед ней был ресторан быстрого питания, где в меню преобладали всевозможные гамбургеры, роллы и картофель фри в самых невероятных вариациях. Сегодня ей совсем не хотелось готовить, поэтому она решила заказать кучу всякой вкусной и неполезной «чепухи», которой можно «заесть» весь этот дикий и непонятный день. И ей полностью наплевать на то, кто там и что про неё подумает. Неся в руках два огромных пакета с едой, девушка на мгновение внутренне ужаснулась тому, что с ней будет на следующий, после обжорства, день. Но тут же попыталась запихнуть эти мысли далеко-далеко в подсознание. «Пусть уж лучше мне приснится огромный зубастый гамбургер, пытающийся меня съесть, чем я сейчас испорчу себе этим и без того крошечные остатки настроения. В конце концов, это же так естественно — наесться бургеров, когда тебе плохо».

Тем же вечером, лёжа перед телевизором с огромным куском чизбургера во рту и бутылкой томатного кетчупа в руке, Минни услышала, как зазвонил телефон в кухне. Звук показался ей назойливым и противным, и Минни очень не хотелось брать трубку, тем более, что она и так знала, кто ей звонит. И она решила не брать. Пусть оставят все свои цветастые сочувствия при себе. «Можно подумать, что это их уволили, а не меня», — пробурчала девушка, после чего запила бутерброд большим глотком прохладной кока-колы. Но телефон продолжал беспрерывно надрываться, поэтому Минни со вздохом слезла с дивана и направилась на кухню, по пути пытаясь оттереть слюнявым пальцем большое красное пятно от соуса со своих домашних брюк светло-бежевого цвета.