Алые пилотки

— Женька, — сказал он, — у тебя с Телегиным дружба, иди в мастерскую и проси камеры завулканизировать. А я пойду делать мины. Ночью на дороге поставим.

У меня не хватило соображения спросить, какие такие мины он задумал. Я повесил на плечо камеры и пошёл в мастерскую. Был уже вечер. На машинном дворе Телегин давал трактористам наряд на завтра: кому клевер силосовать, кому — картошку окучивать, кому — на техуход становиться.

— Ты чего, орёл, камерами, как баранками, увешан?

Это спросил у меня Витька Петухов, колесниковский тракторист, Машин брат. Он ещё недавно в школу ходил, потом училище механизаторов кончил. Я ему ответил, что нас беда постигла, пришёл камеры вулканизировать. Он у меня про всё выспросил и кричит Телегину:

— Николай Алексеевич, это же безобразие! Смотри, чего нашим помощникам устроили.

Телегин и другие трактористы стали спрашивать, чего такого нам устроили. Я рассказал как было: и про палатки на пастбище, и про пацанов, которые велосипеды прокололи, и про кудлатика на «Жигулях». Витька Петухов говорит бригадиру:

— Николай Алексеевич, разреши инициативу проявить? Я то поле ячменём засевал, оно на моей совести.

— Не разрешаю, — строго сказал Телегин. — Тебя на хулиганство тянет.

— Ну-у, — затянул Витька, — какое это хулиганство? Поставлю утречком у палаток трактор и дам прогазовочку. Один сеанс выдержат, со второго сбегут.

— Посмей у меня! — ещё строже сказал Телегин. — Тут надо другие меры принимать. Сам займусь. Кто у нас сегодня на техуходе? Заклейте им камеры.

С таким человеком, как Телегин, горы можно своротить. Сказано — сделано. Через двадцать минут камеры были готовы.

Я вернулся в Кузьминки и пошёл к Башкину. Он показал четыре коротенькие доски с большими гвоздями. Это и были мины, а проще сказать ежи, которые мы должны были заложить на дороге. И мы заложили. Ночью. Прямо в колею. Воевать так воевать!

Утром я не поехал собирать молоко, рассудил, что хлеб дороже. Чуть свет мы с Башкиным отправились на колесниковское поле и залегли в засаду.

Утро выдалось как по заказу: тёплое и такое тихое, что слышно было, как переговаривались на Волге рыболовы. Мы лежали на траве и от нечего делать щекотали друг дружку травинками. Потом нам это занятие надоело, стали гадать на ромашках: поедет или не поедет сегодня кудлатый Вадим. У меня выходило «поедет», а у Башкина — «не поедет».

— Он парным молоком отпивается. К дойке обязательно поедет.

Только я так проговорил, слышим: мотор заурчал. Выруливает кудлатый, сейчас в гору начнёт подыматься. Башкин стал дурачиться:

— Эх, пропадай моя телега, все четыре колеса!

Мне отчего-то стало жалко машины. Такие гвоздищи насмерть пропорят резину. А машина-то, если разобраться, ни при чем. На заводе делали, старались…

— Не высовывайся, балда! — зашипел Башкин. — Заметит — поминай как звали.

Тольку охватил азарт. Он даже ухом к земле припал, будто в самом деле слушал, как вот-вот взорвётся мина. А я стал какой-то безразличный. Злость моя пропала. Будто не кололи нам вчера велосипеды, будто не по хлебу едет сейчас кудлатый… Даже рассердился на себя: вот размазня! Но всё равно не помогало. Перед глазами стояла красивая машина…

— Напоролся! — закричал Башкин. — Пойдём, полюбуемся на его видик.

Кудлатый Вадим держал в руках доску с гвоздями и ругался на чём свет стоит.

— Ваша работа? — напустился он на нас, потрясая «ежом».

— Наша, — сказал Толька. — Будешь знать, как хлеб топтать.

— Бандиты! Из вас бандиты вырастут. Я так не оставлю. Отвезу в милицию и сдам, пускай вас в колонию упекут.

Вадим двинулся на нас, но мы не стронулись с места. От него несло водочным перегаром, глаза опухшие и злые. Он, наверное, поколотил бы нас, если бы в это время не затрещал мотоцикл. За рулём «Урала» сидел Телегин, а в люльке — Ведерников, председатель сельсовета.

— Что здесь происходит? — спросил Телегин. — А, знакомая личность! Ваши права.

— Иди ты!.. Нашёлся мне начальник.

Николай Алексеевич достал из кармана удостоверение нештатного инспектора ГАИ и показал Вадиму.

— Почему за рулём в нетрезвом виде? Почему, несмотря на ограждение, ездите по полю? Предъявите права!

Вся дурь слетела с кудлатого. Он заговорил по-другому:

— Слушай, Телегин, за запасными частями к нам ездишь? Так вот не забудь: на складе моя рука владыка…

А председатель сельсовета сидел на мотоцикле и что-то писал в блокноте. Написал, листок вырвал и говорит:

— Копейкин, иди распишись, акт на тебя составили.

Фамилия Вадима, оказывается, — Копейкин. Мне даже смешно стало: учёный Копейкин заведует складом. Тихонько спрашиваю:

— Иван Николаевич, а как вы узнали, что он… Копейкин?

Председатель рассмеялся:

— Кто Ваську Копейкина не знает! Из колхоза в своё время удрал.

Ещё чище: не Вадим, Васька. И вот этот Васька Копейкин, как ни вертелся, а всё же и водительские права отдал, и акт подписал. Башкин торжествовал. У меня тоже настроение поднялось: допрыгался, лохмач!

Но торжество наше было недолгим. Ведерников велел нам в сельсовет явиться. Мы сразу туда и пошли. Думали, похвалят, а вместо похвалы всыпали нам по первое число.

— Это что же получается? — зашумел на нас председатель. — Самовольничаете? Анархию разводите? Сейчас велю выписать вашим батькам повестки, я с них спрошу за ваше поведение. И в школу дам шить. Самовольники — вот вы кто, а не охранники полей.

За нас заступился Телегин, он тоже в сельсовете сидел, какую-то бумагу писал.

— Не шуми на ребят, — сказал он председателю. — Им вон велосипеды порезали, а они за хлеб стараются. Лучше скажи, когда постановление о стоянках примешь. Областной исполком месяц назад принял. Чёрным по белому написано: определить места для стоянок автомобилей и вообще для отдыха горожан. А ты всё тянешь.

— Товарищ Телегин, — важно сказал председатель, — бумагу написать проще простого. Стоянки оборудовать надо, а у меня бюджет не резиновый. Если ты такой хороший хозяин, взял бы да и отвалил тысчонку за счёт экономии.

— А не густо будет? — усмехнулся Телегин. — Тысчонки горбом добываются, а я их Ваське Копейкину на тарелочке поднесу? Пускай свой карман потрясёт.

Они спорят, а мы с Толькой сидим, носы повесили. Неужели Ведерников в самом деле отцов вызовет? Нет, наверно, для острастки грозится. Всё-таки Николай Алексеевич заступился.

В это время отворяется дверь, и входит какой-то мальчишка в майке и в шортах, а за ним — дядька, тот самый, который вчера на пастбище Ваську-Вадима урезонивал.