Алые росы

— Ты сколь пробудешь у нас?

— Вот только женюсь на тебе и уеду.

Слезы текли, а лицо озарилось улыбкой. И совсем девчонкой показалась Вавиле белокурая, голубоглазая Лушка с разводами слез на щеках.

— Шутишь, — опустила глаза на вздувшийся живот. — Куда же еще жениться?

— Поэтому именно. Какого отца ты сыну запишешь? Незаконный? А он у нас самый законный, что ни на есть. Ведь правда?

— Ага… — Холодом облилась. — Да как же жениться-то будем?

— Сейчас лошадей пригонят.

Только тут увидела Лушка, что рядом стоит Егор и зовет Аграфену, идущую с дядей Журой. Застыдилась и поцелуев Вавилы, и слез своих. Поздоровалась. Закраснелась. Но Аграфена тоже припала к груди Егора и заплакала точно так, как плакала Лушка.

Дядя Жура стоял в стороне и фыркал с досады:

— Ну, бабы — липучки. Как мухи на мед. Дайте мужику поздороваться. Здорово, Вавила. Жив, старина? Здорово, Егорша! Да поспешайте: путь-то далек.

Шли к поскотине быстро, вдоль края дороги, чтобы, если появится кто, разом скрыться в тайге.

«Как ворюги крадемся», — с горечью думала Аграфена.

Егор все допытывал:

— Поди, голодуете тут? Сарынь как? Петюшка? Не притесняет тебя управитель-то?

— Все хорошо, — неизменно отвечала Аграфена. — Жизнь, она, знашь, кака: когда на припасе, когда на квасе. Управитель бы съел, да рабочие не дают в обиду.

— Сила, видать, рабочие стали? — и утверждал, и удивлялся Егор.

— Не очень-то сила, но и не прежнее время.

У ворот поскотины стояли Кирюхин Гнедко, запряженный в ходок с коробком и Федорова Чалуха — в телегу. В коробке, обливаясь потом, сидела жена Кирюхи Катерина, в цветастой шали, в плисовой жакетке на вате, в ботинках с галошами. Увидя Лушку, всплеснула руками:

— Да што же ты разбосикавшись к венцу?!

Лушка оглядела себя и засоромилась. Мало что босиком, не чесана, не мыта. Сарафан самый что ни на есть затрапезный, весь в пятнах.

— Как же я? Вавила? Переодеться мне надо. Я скоро вернусь, — и хотела бежать, да Егор удержал.

— Садись, не то время пропустим, — Вавила силком затащил в коробок. Дядя Жура взгромоздился на козлы, понукнув Гнедка, свернул на левый проселок, ведущий в степь.

Дорога не близкая и можно обстоятельно выспросить, чем живет прииск. Цел ли еще рабочий комитет?

— Цел комитет, — ответила Лушка Вавиле. — Новых членов избрали.

— Кого?

— К примеру, дядю Журу, меня… Меня, говорю. Удивился небось? Собираемся почти каждый вечер, спорим с управляющим прииска. Пока одного добились: как он кого увольняет, так мы лопаты в землю и бросаем работу. Этим мы с Аграфеной только и держимся, не то бы давно нас взашей.

И замолчала. Вновь полыхнул жгучий стыд за свое одеяние. «Невеста… с засаленным пузом, да еще и брюхата. Ох, матушки!»

— Тут как-то так получилось, — договаривал не спеша дядя Жура, — мы силу забрали, а больше похвастаться нечем. Штрафами управитель задавил. На работу гудок время знает, кочегарка гудит, а с работы — пока конторщик гудеть не прикажет, работам. Школу просили…

— Школа, конторщик, гудок, — вскипела Лушка и попыталась даже приподняться в ходке, да Вавила ее усадил.

— Сдурела! А вдруг да ухаб!

— Вот именно, Вавила, сдурела. Все б ей сразу.

— И надо все сразу, — горячилась Лушка. — Каждый из вас при получке недосчитывается, кто рубль, кто семь гривен и нюнит по ним по углам, как девка о девичьей потере, а чтоб так же объединиться да крик поднять, да лопаты в землю, да управителя вызвать…

— Может, скоро и про штрафы в обычай войдет, а пока Ваницкий наказал управителю…

— К тому времени, как Ваницкий ваш разрешит, девка, что нынче мамкину сиську сосет, сама пятерых нарожает.

— Тьфу, господи, ты ей слово — она тебе десять, ты ей другое — она тебе двадцать. Ох, Вавила, заездит она тебя.

— С Вавилой я спорить не буду… А ты — «с одной стороны да с другой стороны». Вот я на вас баб подниму. Вам что, получили получку, утаили себе на полштоф, бабы и ребят корми, и вас, лоботрясов.

— Правильно, Лушка, — поддержал Вавила. — Бабы сейчас — огромная сила, а мы с Егором тоже про баб забыли… Знаешь, Лушка, мы Ксюшу встретили.

— Где?

Зх, коротка дорога. Всего сорок верст. Разве за них успеешь поведать о жизни за несколько месяцев, о встречах, планах, надеждах. Надо Вавиле сказать товарищам, как действовать дальше. Это ж не только свадьба, а военный совет перед боем.

6.

Под вечер приехали к небольшой кособокой церквушке в кособоком сельце Ручейковке. Когда-то село стояло на приисковом тракте — тогда и избы были исправны, и церковь нарядна, как богатая молодайка на масленой.

Зимой скрипели полозья обозов. В трактирах за полночь горланили песни. А что творилось осенью, когда с приисков возвращались ватажки рабочих! Дым стоял коромыслом. Вприсядку ходило сельцо.

Незадолго перед японской войной провели новый тракт стороной, и за пятнадцать лет почернело село, скособочилось.

Молоденький поп, только недавно принявший приход, дожидался свадьбы в церковной сторожке. Четвертную пообещали. Таких и святители ждут. Томился поп и, припав к оконцу в мушиных точках, тоскливо смотрел на дорогу. Худущий, долговязый.

— Едут! — крикнул дьячок.

— Ну? — поп припал к оконцу и закрестился. — Слава-те богу, — рванулся встречать, как тетку с гостинцем, но на пороге сдержал себя и вышел в церковную ограду, неторопливо, придерживая левой рукой большой серебряный крест на груди.

Придирчиво оглядел свадебный поезд. Ни лент, ни бубенчиков. Две лошади в разнопряжку — и все. Жених небритый, в залатанной солдатской гимнастерке. Невеста, правда, принарядилась: в галошах, ватный жакет надела в жару.

«Священное таинство брака остается таинством, несмотря на запыленность бракосочетающихся», — сострил про себя поп и, проверив, что дьячок получил четвертную вперед, пошел в алтарь облачаться.

Лушку совсем разморило. Напившись в сторожке, она присела на лавку возле окна, где только что сидел поп, — и как приросла к ней.

Аграфена смочила Лушке водой лицо, грудь. Стало немного легче, хоть глаза приоткрылись.

— В церковь пойдем.

— Подожди, — остановила Катерина и сбросила шаль, жакетку. — Надень. А то на невесту совсем не похожа. Галоши надень.

И Аграфена сказала: «Надень».

Выйдя из алтаря, поп удивился, увидя у налоя другую невесту. Но спорить не стал. Им виднее.

Все было чинно, как на порядочной свадьбе. Горели свечи перед иконами, и приторный запах сгоравшего воска наполнил церквушку. Егор и Жура держали венцы над головами жениха и невесты. Потом поп, в парчовой малиновой ризе— осталась от лучших времен — водил молодых вокруг налоя, а дьячок пел торжественно «Исайя ликуй».