Алые росы

Клавдия Петровна пригладила волосы на висках.

— Разожги, Ксюша, печку и сготовим яичницу с салом. Боренька любит яичницу с салом. И ты ее, кажется, любишь?

— Люблю.

— А к яичнице положим моченой бруснички. Сохранилась брусничка в погребе?

— Сохранилась.

От души отлегло. Побежала в погреб. Только сбежала со ступенек крыльца, как из-за забора негромко окликнули Ксюшу.

— Вавила? И дядя Егор? Здравствуйте! Я, как вам обещала, везде — у колодца, в лавке — про рыбаков рассказывала. Слушают хорошо. Лукич вот из города вернулся и говорит, все получилось прямо сказать лучше некуда. И с рыбаками, и с моей обидой. Теперь и про радость буду рассказывать.

— Не верю, Ксюша.

— Да честное слово. Я буду вам помогать, как обещала. А вот с Иннокентием вас свести не могу. У всех копны собраны, у кого и стога сметаны, а они с Ульяной только вчера на покос уехали. Одно дело, покос далеко, а второе — ежели Ульяна увидит, что вы опять Иннокентия отрываете от работы — будет вам баня.

— А ты не бойся за нас. Расскажи, как его отыскать.

Готовя завтрак, Клавдия Петровна как-то особенно ласково, доверительно поучала Ксюшу:

— Яичницу надо жарить, чтоб сало и крепким не было и сильно соленым, чтоб оно и румяным было, и не пережарено в шкварку. А слоечка должна быть тоненькой, в середочке мяконькой, а корочка хрустеть на зубах. Учись, милая. Годков мне порядочно. Моя бабка в шестьдесят четыре умерла. И мать тоже. Таков, видимо, век у нашей семьи. Скажи мне, думала ты, как будешь жить дальше?

— Думала, Клавдия Петровна, да в кривун завернула.

— В твоем положении недолго в кривун завернуть. Скажи мне, Ксюша, как на духу, не таясь, Боренька тебе нравится?

От такого вопроса даже дух захватило. Клавдия Петровна вглядывается в Ксюшу.

— Не таись. Господи, как я хочу, чтоб люб тебе был. Понимаю: стар он тебе, но душа у него молодая. И добрый он. Без предрассудков. А в твоем положении… — Клавдия Петровна чуть выждала, посмотрела, как это слово повлияет на Ксюшу, и продолжала — Может быть, лучшего и не надо желать.

Изнылось сердце у Клавдии Петровны. Всем Ксюша взяла — и статна, и приглядна, и деловита, и ласкова. Приданого нет — это, пожалуй, и лучше: крепче будет любить своего благодетеля. Да главного нет у нее, что надо невесте, нет девической чистоты.

Несколько лет начисто отвергал Борис Лукич всякие разговоры о браке, а тут неожиданно согласился. «Нет Бореньке счастья, может быть, с полусчастьем свой век проживет?»

Стряхнула Клавдия Петровна украдкой слезинки, вздохнула поглубже и продолжала уже спокойно:

— Свадьбу, Ксюшенька, хорошо бы сыграть первого августа, на медовый спас Маковея Хмельного. Привезли б вам на свадьбу таежной малинки, душистой да спелой…

Увидя замешательство Ксюши, улыбнулась ей ласково. «Опешила девка от счастья», — и чтобы выручить Ксюшу, сказала:

— С ответом не тороплю. Хорошенько подумай, — и занялась расчетами к свадьбе: кого позвать, что приготовить, где поставить столы. А потом вроде бы невзначай промолвила:

— Побоялся Боренька тебе правду сказать. И рыбаков в тюрьму посадили, и с твоим делом ничегошеньки, Ксюша, не вышло. А уж Боря ли не старался?!

2.

Недавно степь была плоской, как сковородка, а сейчас взбугрилась шалашами, рядами копешек, стогами сена. Вроде как вспучилась от жары.

Долго искали Егор и Вавила покос Иннокентия и наконец-то нашли. Первый покос, где нет уютного шалаша — теплого ночью, прохладного днем. Стоит посередине поляны телега с задранными кверху оглоблями. На них наброшен полог из мешковины для тени и подвязана зыбка, а в ней, с хрипотцой, басовито орет ребенок. Орет безнадежно. Устало.

Егор качнул зыбку. Пригнулся.

— Гуль… гуль… Смотри ты, ручонки тянет! Рот-то беззубый, а лоб пошто морщишь? Утих! И до чего на Петюшку мово похож. Ну, прямо, как брат родной. Гуль, гуль… — защекотал голый животик мальчонки — Коза идет рогатая… за малыми ребятами. — И опять удивился — Прямо — вылитый Петька.

Склонившись за спиной Егора, Вавила смотрел, как мальчишка сучил ногами, пускал пузыри и тянулся к Егоровой бороде.

— За свово признает. Ей-ей, за свово. Гуль, гуль, гуль. Вавила, растолкуй ты мне, пошто все мальчишки тут, на степи, на Петюшку мово похожи?

— А девчонки — на Оленьку или Капку?

— Больше — на Капку. Ты это тоже приметил? — тихо гладя пузо мальчонки, Егор повторил, несколько раз — Девчонки больше на Капку похожи.

— И рыжие, и курносые, и черные — все?

Егор озадачен. Действительно, почему-то и черные, и белокурые, и худые, и толстые похожи на Капку.

— А каждая баба чем-то на Аграфену похожа? — кидает Вавила новый вопрос.

Егор заморгал удивленно.

— Я разве тебе говорил про такое?

Тень пробежала по лицу Вавилы.

— Я сам на дню десять раз Лушку вижу. Идем-ка к косцам.

Шел осторожно, стараясь не ступать на валки кошенины, Пахла она одуряюще медом, подвядшей клубникой и еще чем-то домашним. Нюхнешь — и тоска по дому сильнее.

В дальнем углу поляны два косца натужно били литовками подсохшую траву. «Коси коса, пока роса, — говорят в народе, и добавляют — Роса долой, коса домой». Подсохнет роса и трава становится жесткой, как прутья, сил против прежнего надо вдвое.

На соседних покосах косари убрались в шалаши, в холодок: кто дремлет, кто тянет с хлебушком квас, а тут продолжают косить в самый жар. Опоздали с покосом и стараются наверстать.

Взлетала литовка, проносилась над самой землей и со змеиным шипом врезалась в траву. Вавила нагнал косцов и окликнул Ульяну почтительно:

— Здравствуй, сестра. Мне бы Иннокентия, комитетчика.

— Зачем его вам? — с тревогой взглянула в сторону табора, где незнакомый старик склонился над зыбкой сына, и продолжала косить.

— По делу, сестра.

На степи, куда ни взгляни, барсучьими шапками стоят копны сена, стога, а здесь еще валят траву. И понятна тоскливая напряженность в голубых глазах Ульяны: снова по делу, а трава пусть стоит?

Подошел Вавила к хозяину, поздоровался.

— Ты, говорят, член здешнего Комитета содействия Временному правительству?

Плечи заходили быстрее, размахи литовки все шире.

— Чего тебе надо?

Невысок, суховат Иннокентий… Скособочен вправо, Как воз с поломанной осью. А глаза добрые, со смешинкой.

Вавила хотел достать из кармана мандат городского Совета, но раздумал — тут, видно, нужен другой мандат. Положил на землю котомку, поплевал на Ладони, потер их и потянулся к литовке хозяина.