Амаркорд

Вдруг из одного окна, потом из другого, третьего спускается вниз что-то белое. Это свернутые жгутом простыни. Заклинатель Змей быстро карабкается вверх по одной из этих веревок, проникает в комнату, и взору его открывается постель, на которой уже распростерлась совершенно обнаженная наложница эмира. Лица ее не видно, ибо его скрывает чадра. Заклинатель приподнимает чадру и видит под ней арабское лицо дивной красоты. Он бросается на постель, даже не дав себе труда раздеться.

Потом спускается по скрученной простыне и карабкается вверх по другой.

Заклинатель влезает в окно второй комнаты, где ведет себя так же, как и в первой. Вновь спускается на землю и лезет в третью комнату...

Опять перед нами Лалло. Он говорит:

– Заклинатель уверяет, что в ту ночь, не разбирая, где красотка, где дурнушка, он побывал в двадцати восьми комнатах! Вот тут-то враль и попался! Ведь даже я в мои лучшие времена за ночь мог посетить не более семи... комнат, что уже является европейским рекордом... Нет, если хотите знать правду, то я вам скажу другое: "старая дама" раскрывает свои объятия только вашему покорному слуге. Я занимаю свой пост, как только здесь начинают приводить все в порядок перед летним сезоном...

Коридорные расстилают дорожки. Горничные снимают белые чехлы, закрывающие диваны и кресла, кисею, которой, подобно сетке от комаров, укутаны свисающие с потолка люстры.

Мы видим, как к подъезду один за другим подкатывают роскошные лимузины. Мягко хлопают их дверцы.

Лалло вполголоса комментирует:

– Это сплошь "изотта-фраскини", "альфа-ромео"... А вот "мерседес-бенц"... видите эмблему на радиаторе?

Вносят пестрящие гостиничными наклейками чемоданы прибывших. Сидя на диване в холле, Лалло рассматривает одну за другой проходящих к лифту женщин и провожает их томным взглядом.

Потом поднимается и выходит на террасу, уставленную столиками, за которыми уже сидят разодетые, надушенные дамы. Бразильский оркестр начинает играть румбу. Несколько пар танцует между столиками. Лалло в сторонке потягивает фруктовый сок со льдом. Долго наблюдает за дамой, сидящей рядом с мужем. Обращаясь к нам, говорит:

– Вот эта - моя прошлогодняя любовь. Чешка.

Потом устремляет пристальный взгляд на другую даму, сидящую за столиком в одиночестве. Подходит к ней. Указывает на луну. Спрашивает на ломаном итальянском - так он обычно разговаривает с иностранцами:

– Луну видеть?

Женщина улыбается. Лалло подсаживается к ней и продолжает:

– Леопарди писать стихи. Вы знать Леопарди?

Женщина отрицательно качает головой и отвечает:

– Нет, я первый раз приехать в Италия.

– Данте Алигьери вот такой, а Леопарди такой.

И Лалло показывает: Данте повыше, а Леопарди пониже. Потом встает из-за столика, помогает даме подняться и жестом приглашает следовать за собой. Они удаляются в сторону набережной. Теперь на террасе почти все танцуют, хлопают пробки шампанского, кто-то гасит брошенную сигарету каблуком блестящего лакированного ботинка.

Вскоре Лалло возвращается с берега моря. Он один. Волосы у него слегка растрепаны. Он без стеснения, с оттенком нескрываемого удовлетворения делится с нами:

– Я люблю ее. И она тоже меня любит. Сегодня вечером она дала неоспоримые тому доказательства...

9

Бобо, еще не совсем проснувшись, вяло и неохотно причесывается. Раздается голос матери:

– Ты воду не пил?

– Не помню.

Кладет гребенку. Делает несколько шагов по комнате, надевает куртку.

– Как так не помнишь! Если пил, то ты не можешь идти на исповедь!

– Воду пить можно. Это есть нельзя.

– И воду нельзя... Не забудь сказать ему, что ты бандит и постоянно выводишь из себя родителей... и сквернословишь. Все, все скажи. Платок не забыл?

Бобо выходит из дома и затворяет за собой дверь. Ему до смерти надоели эти поучения, но вместе с тем он несколько смущен и испуган.

Вот он уже в коридоре, ведущем в ризницу. Навстречу ему идут две старушки с длинными свечами в руках. Он их пропускает, потом входит сам.

В ризнице вдоль стен высятся большие темные шкафы, украшенные резьбой. Подле деревянной скамьи стоит гипсовая статуя святого Людовика Гонзаги: святой держит в руке цветок лилии. Священник дон Балоза запирает ящик со свечами. Он говорит:

– Встань вон там.

И кивает на длинную скамью.

Бобо опускается на колени перед скамьей и крестится на стену, в которую чуть ли не уткнулся носом. Дон Балоза спрашивает:

– Как давно ты не исповедовался?

– С рождества.

– Ходишь ли ты к мессе по воскресеньям и на церковные праздники?

– Когда у меня была свинка, то не ходил.

– Чтишь ли отца и мать?

Бобо поднимает глаза от стены и поворачивает голову к подошедшему дону Балозе, который остановился у него за спиной.

– Я-то их чту, а вот они меня нисколечко. Если бы вы знали, как они меня лупят по башке!

– Значит, есть за что. Лжешь ли ты?

– Приходится.

– Пожелал ли ты когда-либо добра ближнего своего?

Бобо вновь отворачивается к стене.

– Да. Особенно плащ Жерди.

– Он тебе так нравится?

– Чертовски! То есть я хотел сказать - да. Очень! Он весь в металлических пряжках, как у полицейских в штатском из английских фильмов.

Дон Балоза улыбается, потом садится на скамью рядом с коленопреклоненным Бобо. Задумчиво глядя на него, спрашивает:

– Совершаешь ли ты нечистые поступки? Ты знаешь, о чем я говорю? Ведь всякий раз, как ты это делаешь, святой Людовик плачет!

Бобо косит глазом. Лицо его заливает краска стыда. В голове у него проносятся мысли, высказать которые он не решается: "Черта с два я тебе скажу! А сам-то ты никогда этим не занимаешься?"

Перед его мысленным взором предстает учительница Леонардис, которая пишет на классной доске, тряся своими тяжелыми грудями и извиваясь всем телом.

"Бьюсь об заклад, что и ты поглядываешь на буфера Леонардис. Да и на задницу Победы тоже..."

Он вспоминает памятник павшим в городском скверике. Бобо с приятелями не раз жадно созерцали мощные нагие чресла бронзовой Победы, которую взвалил себе на спину солдат-гигант.

Бобо смотрит на священника и говорит ему, правда, только про себя: "А на что мы, по-твоему, ходим смотреть, когда на святого Антония ты благословляешь всякую живность? На бараньи курдюки?"

Он вновь видит дона Балозу, благословляющего домашних животных по случаю праздника святого Антония. Перед церковью настоящее столпотворение: сюда приводят и приносят для благословения лошадей, кур, кроликов, ослов, овец, собак, кошек. Бобо и его товарищи исподтишка наблюдают, как крестьянки после окончания церемонии садятся на велосипеды и разъезжаются.