Амлет, сын Улава

Надо сказать, что Рыбоед любит меня как родного сына, а у него и таковых уже почти шестеро. Очередного по счету носит его жена, и великий скальд Снорри Улварссон, знающий все и про всех, уверяет, что снова родится мальчик. Любовь дядина по-настоящему крепка, как и рука его, которой он чаще раздает подзатыльники, чем здоровается, а еще дядя не упускает случая надо мной подшутить, пусть и почти не обидно, но всегда не вовремя. Сыновья же его в этом отцу послушно следуют.

Благо, сейчас сын Тюра явился без сыновней дружины – один, сам.

– Особенно, если принять во внимание то, что в вашу последнюю встречу, – радостно заявил он как бы вместо приветствия, – мой племянник был размером примерно вот с это яблоко, или и того меньше, и пребывал во чреве моей благородной сестры!

Яблоко, само собой образовавшееся в дядиной руке, было отдано прибывшему другу, и немедленно исчезло, хрупнув на крепком ряду белых зубов.

Стало темно, не вдруг, а нарочно: это я цепко ухватил время за самый краешек и слегка потянул на себя. Все вокруг почти застыли, двигаясь, будто огромная беззубая рыба, что рожает детей живыми и кормит их молоком, в толще вод: весомо и очень медленно. Звук же пропал совсем, и было это хорошо: никто не услышал тонкого моего скулежа. Я еще юн годами, пусть и не совсем щенок, и настоящего Голоса у меня еще нет, так, слабый и тихий, но для силы Песни громкость ее почти ничего не значит.

Зачем я это сделал?

Не поверите – из любопытства. Мне страшно, до чесотки между лопатками, захотелось еще раз, внимательно и со смыслом, посмотреть на то, как ест яблоко друг и гость моего отца: зубы его, крепкие и ровные, похожие даже не на частокол, а на каменную стену, показались мне чем-то совершенным. Нет, себе я бы таких не пожелал, мне и такому, клыкастому, неплохо, но какое же завидное, взаправду лошадиное, здоровье всем своим видом показывал Гард Медное Копыто!

О здоровье: меня ощутимо качнуло. Видимо, гальдур, поспешно собранный с окружающих локтей пространства, уже весь растворился, и Песнь стала забирать мои собственные, не заемные, силы.

Я отпустил край времени, и оно понеслось вскачь со скоростью, заповеданной при творении этого мира.

Друзья принялись обниматься, мощно хлопая друг друга по плечам и возглашая разные хорошие вещи. Я же, повинуясь еще одному условному жесту отца, тихо утек с причала: должное и правильное было исполнено, а остальным гостям меня представят уже завтра.

Или их мне, тут уже как посмотреть.

Глава 3. Суровая несправедливость

«Отец мой суров, но справедлив» – глупая фраза, похожая то ли на долгий слащавый кёниг, то ли на обратный хульный нид, но иначе и не скажешь.

Наказания я боялся не просто так, и в сенном амбаре скрывался вовсе не от дяди и его ехидных сыновей… Или не «вовсе не от», а «не только от».

Старый Гунд, тот, который почти ничего не видит глазами и ест только рыбу, перетертую в кашу, но учит нас, мальчишек, правильной беседе и достойному выговору, настаивает: говорить нужно ровно то, что собираешься сказать, иначе выйдет ложь. Еще собеседник может тебя неправильно понять, и это иногда лжи хуже во сто крат – именно поэтому я поправляю оговорки свои даже в мыслях.

Трепку я, наверное, заслужил, пусть и не за то, чего не делал, а и вовсе за поведение, мальчишеское, опасное и сыновне непочтительное, но…

Я люблю истории, и знаю их превеликое множество – по общему мнению не только детей, но и взрослых. Память моя крепка: однажды, услышав, как я слово в слово пересказываю рассказанную днем раньше ирландскую легенду, некий филид даже предложил отцу отдать меня ему в ученики.

Филид – это такой ирландский колдун, совсем уже, по нашим меркам, слабосилок: даже ничтожнее никчемных друидов. Всей его силы хватает только на то, чтобы точно запоминать и внятно пересказывать единожды услышанное. Такое колдовство в Ирландии считается полезным потому, что там почти никто не умеет читать и писать, у нас же и за волшбу не признается.

Отец тогда выслушал филида, внимая со всей возможной почтительностью, долго задавал вопросы… И выгнал за порог. Из дома выгнал, и со двора, и из города велел выставить незамедлительно.

После чего взял копье, догнал озадаченного чужестранца, уже переставшего быть гостем, и насмерть убил того позорящим ударом в живот: такое наказание полагается тому, кто предложит могучему ли бонду, вольному ли викингу продать родного сына в трэли.

В тот, другой, день, мы, дети, собрались в общей длинной землянке: в ней почти никто не живет, и нужна она для собраний, и тех – в дурную погоду.

Собрались мы потому, что была моя очередь выполнять урок, не суровый, но необходимый, таковой, что назначают детям постарше. Проще говоря, в этот вечер я был кем-то вроде няньки для всех соседских детей – из тех, кого уже можно по годам их выпускать из дома, но еще нельзя брать с собой на охоту, рыбалку или ярмарку.

Я не просто так упомянул свою отличную память и многие истории, заученные наизусть. Все вместе, память и истории, позволяли мне урок свой выполнять без особых усилий и с понятной пользой, ведь каждому жителю полуночи, пусть даже и маленькому, известно: ни одна в Мидгарде сказка не бывает небылицей.

– И тогда Труворссон подобрал меч длиной в пять локтей, с земли подобрал, с каменистой земли, крепко ухватив здоровой рукой за рукоять… – началась часть любой саги, наиболее любимая детворой и почти ненавидимая мной самим: развязка. Герой только что преодолел сонмы врагов поплоше, пережил предательство друга и непременно собственную слабость, постыдную, но отступившую, и прямо сейчас готовился покарать злодея.

Детям было очень интересно, а еще – по обычаю – в этой части саги можно и нужно задавать рассказчику уместные вопросы.

Мне было не очень интересно и довольно хлопотно – догадайтесь, кому полагалось на эти вопросы отвечать?

– Амлет, подожди, как это меч в пять локтей длиной? Это же, ну, очень много! – я не то, чтобы не помнил, как зовут мальчишку, рыжего и веснушчатого человечка, что казался младше меня на пять лет. Я, скорее, специально не запоминал подобные детали, мелкие и незначительные. Вот когда ребенок вырастет, и получит хотя бы первое, детское, прозвище – только тогда я его и запомню, а покамест – мало ли. – Пять локтей – это же два моих роста и еще раз я от земли до пояса!

Я вздохнул, но ответить не успел. Вместо меня в рассказ вмешалась сестра безымянного, такая же огненно-рыжая и отчаянно-конопатая (я знал, что кто-то даже всерьез считает их отца ирландцем, целиком или наполовину). Как зовут сестру, я не запоминал тоже, и тоже специально.

– Ты глупый, Строри! – вот как, оказывается, зовут мелкого. – Амлет же сказал, что сын Трувора бился с подземными гномами, а у тех и рост меньше, и длина руки, и, значит, локоть! Гномьи пять локтей – это же как два человеческих, меч же, длиной с тебя… Он длинный, конечно, но не слишком, и биться им сподручно! – Девочка смотрела на брата, на других детей и даже немного на меня с видом победительницы. – Правильно я говорю, Амлет, сын Улава?