Анабиоз
Шрифт:
Вот здесь у нас была первая драка «стенка на стенку».
Там, за углом, я впервые поцеловал девушку.
А вот тут меня первый в жизни раз замела милиция. К их чести, тогда меня отпустили. Потому что разобрались, что урод, которому я подбил глаз и сломал челюсть, был наркоманом. Он рвал серьги у наших девчонок, чтобы толкнуть их в подземном переходе и купить дозу.
С тех пор, кстати, наших девчонок по вечерам никто не трогал.
А вот и наш двор. Здесь даже дышится как-то иначе. Около соседнего подъезда сидели и сплетничали две старушки. Я видел их здесь с самого детства,
Перед нашим подъездом под капотом машины рылся какой-то мужик. Никогда раньше я его здесь не видел. Может быть, новый родительский сосед. Жильцы в домах сейчас меняются слишком часто.
Я поколебался, прежде чем войти в подъезд. По родителям я соскучился, но был уверен, что ничего путного меня там не ждет. Объятий и слез не будет. Возможно, мать поплачет, но лишь когда я уйду. Отец будет молчать, стараясь избегать встречаться со мной глазами, а мать теребить полу халата и вздыхать. Всё, как всегда. Эти душные встречи вызывали такую тоску, что потом я непременно напивался. Возможно, сегодня будет то же самое. Но я должен был отметиться.
Тем более, мне нужно было где-то помыться.
И увидеть Сергея.
Но все пошло не так.
Когда я позвонил в дверь – на стене около нее красовалась новенькая кнопка звонка, и я вспомнил, что, когда я был у предков последний раз, звонок болтался на проводе – за дверью сразу раздались звуки. Встревоженный голос матери. Шорканье ног отца. Щелкнул замок, и дверь распахнулась.
Я увидел, как в глазах отца погасла надежда. Узнав меня, он тут же спрятал лицо за маской, которую надевал специально для меня. Маской отчуждения.
– Это ты, – сказал отец.
– Привет, бать.
Он пожевал губы, собираясь ответить, но промолчал. Развернулся и ушел. За распахнутой дверью показался силуэт матери. Когда она волновалась, она всегда чуть заикалась.
– Ле… Ле… Леша, – ее голос дрожал.
Внутрь меня никто не приглашал. Я зашел сам. Закрыл дверь. Посмотрев матери в глаза, я почувствовал, как екнуло что-то в сердце. Она выглядела так, словно последние полгода отняли у нее минимум десяток лет. Зная, что от меня прет вонючей и потной камерой, я все-таки поцеловал мать в щеку.
– Привет, мам. Хорошо выглядишь, – соврал я. – Серега на работе?
Мать поджала губу.
– Бед… бе… беда у нас. Сергей п-п-п… про… пропал.
Я окаменел.
2
О еде я даже думать не мог. Но мать всегда мать. Даже в моем случае. Она сварила своих, домашних, пельменей. Открыла банку маринованных помидоров. В детстве мы с Сергеем могли слопать трехлитровую банку за один присест, и на зиму родителям приходилось закатывать под 100 таких банок. Эти запасы занимали всю кладовку, которую предки снимали в соседнем дворе. При виде помидоров и воспоминании о детстве у меня защемило сердце, и я стиснул зубы.
– Как у те… тебя дела? – в голосе матери была слышна грусть и горечь. – Тебя совсем от… от… отпустили, или на время?
– Совсем.
Я же говорил, что ничего не делал.Из гостиной донесся ворчливый голос отца. Он всю жизнь разговаривал сам с собой, бубня под нос весь поток сознания, который всплывал в его голове. Так случалось в минуты, когда он расстроен. Я различил его ворчанье:
– Не делал он! Оговорили все бедного мальчика.
Я сделал вид, что ничего не расслышал. Мать тоже.
Говорят, большая удача, когда чужие люди сближаются, как родственники. Значит, в моем случае удачей и не пахло. Отец давно поставил на мне крест. Впервые я это почувствовал, когда мне было лет 12. Почему так вышло, я точно не знал. Позже я догадывался, что многие вещи делал назло отцу. «Ах, сын у тебя не удался? Ну вот, как ты посмотришь на это?» – и я влипал в очередную передрягу. Все неизменно заканчивалось сначала учительской или детской комнатой милиции, а позже – травмпунктом или обезьянником ближайшего отделения полиции. Отца все это только убеждало в собственной правоте.
Мать так не могла. Но я всегда знал, что и для нее Сергей был более любимым сыном. Я был паршивой овцой для обоих родителей. Разница была лишь в том, что отец даже не пытался этого скрывать.
Я слышал истории, при которых братья начинают ненавидеть друг друга. Один ревнует родителей и вымещает злобу на другом. К тому же, мы с Сергеем были настолько разными, насколько это вообще возможно. Если 15 лет назад соседи называли его умничкой, а меня хулиганом, то со временем их эпитеты изменились. Сергей стал тем, кто «далеко пойдет», а я – просто отморозком.
Но нас с Сергеем это не касалось никогда. Я всегда был за него, а он за меня.
Сергей был единственным человеком на этой планете, который – я это знал точно – не отвернется от меня никогда. Даже когда весь чертов мир будет против его брата.
Только сейчас меня, наконец, осенило, почему мать так изменилась. Дело не во мне. Не в моей полугодовой отсидке в СИЗО. Конечно же, нет. Дело в Сергее. Ее изменили, состарив на десяток лет, последние дни. Любимый сын…
– Расскажи мне все, мам.
– Ох, господи…
Она тяжело вздохнула. Уселась напротив. Руки непроизвольно потянулись к подолу халата.
– Сергей уе… уе… у…
– Мам, не волнуйся, – я постарался сказать это мягко. – Соберись. Хорошо?
Мать послушно кивнула. Она выглядела старой и беспомощной.
– Сергей уе… уехал в командировку, – поведала мать. – Сел в по… по…
– Поезд?
– По… – согласилась мать. – …Поезд. И больше…
Она всхлипнула, но тут же взяла себя в руки. Пальцы лихорадочно затеребили полу халата.
– Когда это было? Когда он уехал?
На кухню зашел угрюмый отец. Не выдержал сидеть в комнате и прислушиваться к тому, как мать мучается, пытаясь выдавить слова.
– Восемь дней назад он уехал, – пробурчал отец. Он приоткрыл окно и взял с подоконника сигареты. Мать попыталась что-то сказать, но он отмахнулся и закурил. – Обещал звонить. Но не звонил. Мы сами давай ему набирать. Телефон отключен. У него с собой были обратны билеты. Сутки туда, два дня там, сутки назад. Четыре дня назад Сергей должен был вернуться.