Ангел гибели

Однажды, ринувшись на зов, Юрка обнаружил, что вопль доносится из узкого отверстия в земле — шахты. Метались поверху скелеты, причем угадывались в них люди во плоти — Юрка уже заметил, что в моменты волнения или отчаяния люди как бы проявляются, только разговаривать с ними бывает некогда, не до того — спасать надо. Юрке нравилось считать себя «скорой помощью», хотя правильнее было бы именоваться похоронной командой. Командой из одного действительного члена. Спасать живых он не мог. Он только отбирал, выхватывал души из черных когтей, уповая на вечность и абсолют. Зло убивало, он сотрудничал со злом, раз не мог никого вернуть к жизни. И от мысли об этом у ангела временами опускались крылья.

Можно было, наверное, не лезть в шахту, а подождать, когда души вылетят наружу, и тогда уж спасать, но Юрка увидел черную тень, скользнувшую в ствол, и нырнул следом, не задумываясь слишком. И зря — там, в тоннеле, его и прижали. Четверо на одного. Детская драка на кулачки. Черные были верткими и жилистыми. Подземье для них — дом родной. Можно было вырваться в небо, но Юрка уступать бесславно поле боя не собирался. Свалка получилась бездарная: в узком, не развернуться, пространстве, четверо всегда сильнее одного. На открытом месте Юрка бы с ними иначе разговаривал. Только успевал он сгрести одного, как трое вцеплялись по-бульдожьи. В конце концов схватились за крылья, выламывая, а один стал старательно, с оттяжкой лупить по ребрам. Юрка задохнулся от негодования. Он готов был сдохнуть, но не уступить, во второй раз сдохнуть. И поэтому, решившись, щелкнул мечом.

Пламя рванулось — какая там зажигалка! — будто молния. Юрка крутанулся на каблуках, очерчивая зону гибели, и опять, во второй раз, услышал стон земли. Стены шахты сдвинулись, сверху загрохотали тяжелые камни. Казалось, меч пропорол мешок, в котором все эти глыбы лежали до случая. Гнулись, треща, крепи, ломалось и рвалось сложное шахтное оборудование. Земля дышала и качалась. Знакомое по прошлой жизни чувство ужаса охватило Юрку и сразу покинуло, уступив место тоске. Кажется, он опять сделал что-то не так: злобный хохот настиг его снизу, сквозь стоны земли. Юрка шарахнулся вбок, в горизонт, к заваленному стволу. Пробросился вверх. Он слышал команды по громкой связи, кто-то плакал в телефон, и плач этот, преобразованный мембраной, он тоже слышал.

А невдалеке умывался кровью и слезами шахтерский городок. Дома щерились выбитыми стеклами, потрескивали арматурой, скрежетали песком и прахом.

Нельзя было доставать меч, нельзя.

Он хотел снова нырнуть в шахту, но больная земля его не пустила. Земля вздрагивала всякий раз, когда он пытался приблизиться, и каждый толчок приносил новые повреждения.

Юрка чувствовал себя настолько усталым, насколько может устать ангел. Он бы напился, если б мог напиться. Сломался бы, если б мог сломаться. Он слишком недавно был живым, чтобы не помнить, как это — жить и каково умирать, а тем более — погибать. Неужели ему уготована вечная служба похоронщика, как во время чумы, — в кино он видел однажды похоронщиков в одеждах, пропитанных дегтем от заразы, в масках и с горящим трутом. Пугая людей уже фактом своего появления, они крюками зацепляли тела погибших, чтобы трупы не отравляли живых. Неужели такова теперь и его роль, и это навсегда? Ведь впереди вечность.

Ангелам не больно, но как передать муку бессилия?

Вдруг решившись, Юрка двинулся к замку людоеда. Дома на его пути в очередной раз изменились. С трудом, будто что-то мешало, не поверху, а понизу, не на бреющем полете, а едва ли не по-пластунски продвигался он теперь по узким улочкам. Уже не было вокруг толстостенных домов с высокими потолками и окнами-бойницами, домов, похожих на тюрьмы. Да они и были тюрьмами, эти дома, в которых проживали сплошные заложники власти, — само проживание в подобном доме с чужой казенной мебелью и пайком превращало человека в заложника, в фальшивого божка, чья жизнь — непрерывный праздник до срока. А в срок его режут. Иной обитатель такого дома со счастьем сменил бы свои хоромы на влажный климат подвала или полуподвала. Но в полуподвалы попадала впоследствии его семья, сползая с просторных высот во влажные низы. Если не брали, разумеется, всех вместе… Юрка хорошо помнил эти здания стиля архитектурных излишеств. Но их больше не было: стояли вокруг одни лабазы и терема. Почему, кстати, так похожи эти два слова — терема и тюрьма?

Замок венчал холм в центре города, в центре холода, на бетоне и средь бетона, и непонятно было, выше он стал того высотного здания, которое заместил собой, или остался прежнего роста, только смотрелся теперь совсем уж грозно и неприступно. Хотя двери были отперты. Но не было Юрке пути сквозь эти страшные открытые двери. И не миновать их было, наверное. Двери манили и отталкивали. Не пора. Значит, все еще не пора.

Почему, собственно, его так тянет именно в страшный замок?

— Вадим! — позвал Юрка. — Вадим, отзовись!

Он перенесся от страшных дверей в унылую комнату, где Вадим лежал на постели, а на табуретке рядом с ним была разложена нехитрая трапеза, «цыбуля з олиею» на местном наречии, еда постная не из-за поста, а от бедности и непритязательности.

Юрка пробросился по комнатенке туда-сюда, чтобы снять инерцию полета, и опустился на хилый табурет рядом.

— Ты ешь, ешь, — сказал он.

Сидел он теперь больше для удобства собеседника, чем для своего удовольствия. Он уже привык свободно размещаться в пространстве.

Просто понимал, что доверительного разговора не выйдет, если явится он Вадиму во весь рост, в полном блеске своем.

— Я думал о тебе, — Вадим откинулся спиной к стенке, посмотрел на Юрку внимательно.

— Вот спросить тебя пришел, что такое звезда, — сказал Юрка. — Я ведь недавно ангел, и многого не знаю. Надоело души таскать. Не то могильщик, получается, не то санитар. Мне бы легче с автоматом в бой, чем с санитарной сумкой. Знать бы только, какое оно, главное зло. Раз бог назначил в ангелы десантника, значит, настало время драки. А я не у дел.

— Что я могу ответить тебе? — помолчав, сказал Вадим. — Я маленький человек, и звезды никогда не видел. Она — над миром. Одни говорят — звезда, другие — дракон, а на земле сейчас время заклинаний. Только заклинаниями бед не выправишь. Сам знаешь, добро и зло поменялись местами и их не отличить. Бога отменили в рассуждении, что сами умнее Бога, — отменяют обычно слабых. И никто вроде не пострадал. Пострадали все вместе. Но когда вместе — это практически незаметно. А поскольку некого стало любить и некого стало бояться — тут сплав такой тонкий и прочный, — то стали любить и бояться придуманный и на постамент водруженный фантом. Но Бога идолом не заменишь.

— Понимаешь, Вадик, — Юрка обращался к человеку, который был много старше, не свысока, а как двадцатипятилетний поп обращается к старухе: «Дочь моя», и она к нему: «Батюшка!» — Понимаешь, я ведь едва армию отслужил, и убили меня. Сначала хотел только найти убийцу, чтобы отомстить. Но такое множество вокруг смертей, столько бед — я и забыл про свою. Мне бы звезду эту страшную отыскать, раз от нее все зло. А то — войны кругом, убийства, насилия. Ради чего-то я поставлен ангелом, верно? А по одному рубить бесполезно, я пробовал. Тут не меч, а напалм нужен.

— И это не метод, — сказал Вадим серьезно. — Зло — оно где-то фонтаном бьет, так мне представляется. Бьет фонтаном наверху, на горе, а растекается вниз ручьями и брызгами. Мне тоже бывает трудно проходить мимо. Я уже и на улицу стараюсь зря не выходить. Третьего дня иду мимо рынка, смотрю — наперсточники. Ну, шарик крутят, скорлупкой его накрывают: угадай, где шарик. Кругом толпа веселится, и женщина плачет, на пятьдесят рублей ее раскрутили. Я попытался вмешаться, так, оказывается, один крутит, трое охраняют, рядом. Они меня и побили. Да ловко как.