Ангел-хранитель

– Откуда у тебя? – Она быстро пересчитала их. – Ого!

– Чеканку на заказ сделал для нэпманской квартиры, – ответил Паша. И, кивнув на черепки, добавил: – Купи новые миски.

Довольная Авдотья спрятала деньги на груди.

– Ну, гляди сам, сынок, – сказала она. И деловито посоветовала: – Найди себе в Москве годную девку.

– Годную – это какую? – улыбнулся Паша.

– Пролетарку бери. Вон, Степка влип, как муха в навоз. Куда теперь денется? Жена не рукавица. А от деревенской нынче толку нету. Из бывших брать – тоже не дай бог. А пролетарки – они теперя в чести. В начальники выйдешь.

– Глупости, мам, – махнул рукой Паша.

– А Степке скажи, чтоб построже с бабой-то, – не унималась Авдотья. – Может, хоть тебя послушается, побьет ее, чтоб место свое знала.

Спорить с матерью было бесполезно. Да и не хотел Паша тратить на это время. Как и на то, чтобы убеждать брата бить жену – еще не хватало!

Степан никогда не ожидал для себя какой-то особенной, яркой жизни. Еще в юности он понял, что Бог не дал ему ни таланта, как у брата Пашки, ни способностей руководить людьми, как у брата Федора, – и никакого горя от этого не испытывал. Он принимал жизнь такой, как есть, и относился к людям по-человечески в любых обстоятельствах, прощая им недостатки и не подозревая, что способность к этому сама по себе является даром. Именно потому так мучило его отношение матери к его жене. Ну да, женился он на Наталье, не заметив как – прильнула она к его жизни, и само собою вышло, что уж вроде и нельзя не жениться, жалко же девку, вся деревня над ней посмеивается. А любовь… Да есть ли она? Если и есть, то у таких, как Пашка. Тоже как талант, наверное, не всякому от Бога положена.

Степан поднял фонарь повыше, осветил сеновал и спросил:

– Наташ! Ты здесь?

Из дальнего угла донеслось всхлипывание, поднялась Натальина голова, растрепанная, в клочках сена. Степан терпеть не мог бабьих слез.

– Ну чего ревешь? – поморщился он.

– А что ж мне делать, Степушка? – прорыдала Наталья. – Какая моя жизнь? Каждый день попреки!

– А зачем терпишь?

– А куда денешься? – вздохнула Наталья. – Ведь и ты терпишь.

– Это да, – пробормотал Степан. – Никуда теперь не денешься.

– Уж я и к бабке ходила, Степа, – виновато проговорила Наталья. – И к знахарю.

– Зачем? – не понял он.

– Ну как же? Брюхо-то… Порожнее. – Она снова всхлипнула. – Чем я господа прогневила?

– Да хватит тебе ныть! – взорвался Степан. – Без тебя тошно.

Смутное недовольство обстоятельствами и собой в этих обстоятельствах сменилось в его душе гневом – на жизнь, а больше на себя самого. Он не ожидал от себя такого сильного чувства.

– Не буду, Степушка, – испуганно закивала Наталья. – Вот и знахарь сказал: сама ты виноватая, что мужик твой зажечься не может…

Степан посмотрел на нее с недоумением. И вдруг, поставив фонарь на деревянную балку, резко притянул к себе жену.

– Чего ты, чего? – вскрикнула Наталья, испугавшись, наверное, что муж наконец выполнит материно желание и начнет ее бить.

– Я – зажечься не могу?.. – проревел Степан. – Я?!

Взметнулась над сеном Натальина юбка, взметнулись белые худые ее ноги… Вздрагивал огонек в керосиновом фонаре, бешено, яростно метались, сплетаясь, тени мужчины и женщины в полумраке сеновала.

Глава 13

– Вера Андреевна!

Она обернулась и, постаравшись, чтобы в голосе не слышалось ничего кроме отстраненной приветливости, произнесла:

– Здравствуйте, Сергей Петрович.

– А мне показалось, вы не запомнили, как меня зовут, – сказал, выходя из машины, Смирнов.

Он шел по залитой солнцем Петровке и сверлил Веру таким взглядом, что трудно было не поежиться.

– Я помню все, что мне необходимо, – ответила она.

– Это комплимент! – усмехнулся он.

– Кому же? – улыбнулась Вера.

Да, лучше улыбнуться и постараться, чтобы улыбка вышла соблазнительной. Опасных людей лучше соблазнять. Неприятный, но самый надежный способ нейтрализовать опасность.

– Мне, – ответил он. – Вы правильно понимаете: я вам необходим. Зачем вы направились прямиком в Главнауку? – Он кивнул на вывеску над дверью ближайшего дома. – Голову отдам – проверять, все ли в порядке с документами на музей.

Опасен, опасен. И догадлив сверх всякой меры. Вера приезжала в организацию, в подчинении которой находился музей-заповедник Ангелово, именно с этой целью.

– В Главнауку я езжу постоянно, – пожала плечами она. – Здесь мое начальство. И по счастью, от Ангелова пустили электричку, ездить теперь удобно.

– Верочка, ум у вас острый и быстрый, это я уже понял, – усмехнулся Смирнов. – Но поймите и вы: если я захочу прикрыть этот ваш так называемый музей – а фактически, уютное дворяское гнездышко, которое вы сохранили лично для себя, – то это не составит мне труда. Предлагаю все обсудить за обедом. Не против?

Что можно было ответить на такую тираду? Тем более что он уже распахнул перед ней дверцу своего авто.

– Не против, – сопроводив свои слова такой улыбкой, будто он ее не шантажирует, а приглашает к приятному времяпрепровождению, ответила Вера.

Кстати, она действительно проголодалась, а «Славянский базар», в который привез ее Смирнов, был ресторан из лучших. Некоторая нэпманская вульгарность в нем, правда, появилась, но все же чувствовался старый лоск. И расстегаи по-прежнему подавали. Вера вспомнила, как однажды папа брал всех трех своих дочек с собой в Москву и водил обедать в «Славянский базар»… Она постаралась поскорее отогнать это воспоминание.

– И ради этого я кровь проливал в Гражданскую? – патетически заметил Смирнов, придвигая Вере вазочку с паюсной икрой.

– Интуиция мне подсказывает: именно ради этого, – заметила она.

– Ошибается ваша интуиция.

– Почему? – поинтересовалась Вера.

Только чтобы разговор поддержать, поинтересовалась, вообще-то ответ был ей безразличен.

Однако он оказался неожиданным, его ответ.

– Потому что все это без корней, – сказал Смирнов. – Пух на одуванчике. Дунь – и улетит.

– Не понимаю… – проговорила Вера.

– В Европе когда последний раз были? – небрежным тоном спросил он.

– Гимназисткой, – быстро ответила она. – С папой ездила.

– А я пять лет назад впервые по службе попал. В Берлин. И сразу понял: вот там рестораны, отели, дороги, да все – как дерево. Срубишь его, а из корней-то новая поросль пойдет. Через год-другой смотришь – опять дерево стоит, краше прежнего. – Он обвел рукой зал с бронзовыми канделябрами и тяжелыми портьерами и заключил: – А тут все это – пух на одуванчике.