Анка
Шрифт:
— Свои!..
— Свои, гражданочка, свои. Выпейте.
Анка жадно припала губами к горлышку фляги, но после двух глотков отстранила руку бойца и закашлялась.
— И то хорошо, — сказал боец.
Анка откинулась на подушку.
— Значит, все кошмары… были сном? А дочь? Где дочь? Жива?
— Тут, тут твоя дочь, здоровехонька, — из-за спины бойца наклонилась хозяйка, подталкивая вперед Валю.
Из глаз Анки брызнули слезы, и губы улыбнулись счастливой улыбкой.
— Рыбка моя…
Она обняла девочку, поцеловала в голову.
— Вот мы и на воле. Больше уж не придется нам от
Ну, теперь все в порядке, наша помощь уже не понадобится, — бойцы откланялись и, провожаемые словами благодарности спасенной женщины, ушли.
— А откуда вы, миленькая? — спросила хозяйка, хлопоча у плиты.
— С Бронзовой Косы.
— Ай!.. — она выронила ухват.
— Что с вами? — спросила Анка.
Хозяйка, ничего не ответив, выбежала из хаты. Оказывается, что Васильевы и Евгенушка жили с ней по соседству, и хозяйка много раз слышала от них об Анке. Теперь же она опрометью бросилась к ним с ошеломляюще-радостной новостью.
Первыми вбежали в хату Дарья и Григорий. За ними ввалилась полнотелая Евгенушка, отдуваясь и держа за руку Галю.
— Дарьюшка!
— Анка!
— Григорий Афанасьевич!
— Я, я, Анка. Как мы болели за тебя и дочку…
— Га-аля!
— Ва-аля! — звенели детские голоса.
— Генка! — порывисто приподнялась Анка.
— Аня, — и Евгенушка заплакала. Она присела на кровать, и подруги крепко обнялись.
Весть о прибытии Анки в мгновенье ока облетела весь поселок. Пришли Кострюков и Кавун. Юхим Тарасович, пожав Анке руку, приветливо кивнул:
— Добре, дочка, добре. Ось нарешти и ты з намы.— В хату влетел Бирюк, слегка прихрамывая, подошел к кровати:
— Анна Софроновна!
— Харитон?..
— Анна Софроновна… Говорил же я вам, бежим.
— На ошибках учимся, Харитон.
— Как я просил вас… Как не хотелось мне оставлять вас… Анна Софроновна, вы же для меня были всегда вроде старшей сестры… Родной сестры… Ну, вот и хорошо… Как я рад, Анна Софроновна… Как я рад…
Вошли Панюхай, Душин и Михаил Лукич Краснов. Панюхай еще с порога застонал:
— Он, унученька… Ох, доченька моя…
— Дедушка! — Валя бросилась к Панюхаю.
— Родимые…
Панюхай не сдержался, заплакал. Он положил левую руку на плечо внучки, правую протянул вперед и ощупью направился к кровати.
— Анка… — он больше не мог вымолвить ни слова. Его душили слезы.
— Успокойся, отец, — Анка погладила его по лысеющей голове. — Успокойся. Все кончилось хорошо.
Душин приложил ко лбу Анки ладонь, проверил пульс, минуту немигающе смотрел ей в глаза.
— Что скажет наш «наркомздрав»? — спросил Кавун.
— Нуждается в абсолютном покое. Ей необходимо хорошенько отдохнуть. Нервы.
— Нервы?
— Да, Юхим Тарасович. Истощение нервной системы. Она перенесла тяжелое потрясение.
— Ну, выздоравливай, Аннушка, — Кавун помахал рукой и направился к двери. Один за другим тихо выходили из хаты и все остальные. Бирюк остановился у порога, обернулся.
— Анна Софроновна, мы еще вернемся в родной хутор. Выздоравливайте, — и покачал головой: — Эх, Анна Софроновна, сами виноваты…
Когда за ним закрылась дверь, Евгенушка спросила Анку:
— Почему ты тогда не пошла с ним?
— Думала, что провокация. Ловушка.
— Разве
он способен на такую подлость?— Нет. Теперь я убедилась в его искренности.
— Надо уметь разбираться в людях.
— Потом я, конечно, жалела, что не пошла с ним в ту ночь сюда, на этот берег. Так жалела!..
— А про Жукова ничего не слыхала?
— Нет.
— Где-то теперь наш Андрей Андреевич? — вздохнула Евгенушка. — Жив ли?
— Будем надеяться, что жив…
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
Суровая зима 1942 года оказалась для рыбаков особенно тяжелой. Никогда еще так не скупилось на рыбу щедрое и в зимние путины Азовское море. В мороз и вьюгу, днем и ночью трудились на ледяном поле рыболовецкие бригады. Вырубали полыньи, ставили сети, загоняя их под лед длинными шестами, мерзли в шалашах, а улов — глядеть не на что. Однако рыбаки не впадали в уныние, ни на один день не прекращали подледный лов. Они не забывали о том, что воинам на фронте приходится еще тяжелее.
Флотилия, скованная льдом, зимовала в затоне. Как-то на Кумушкин Рай опять налетели «юнкерсы», сбросили на поселок и флотилию несколько бомб. Жилища почти не пострадали, но в затоне немцы натворили бед. «Буревестник», «Ейск», «Азов», «Таганрог», «Бердянск» и «Мариуполь» были разбиты в щепы. Невредимыми остались только «Темрюк» и «Керчь».
С болью в сердце глядели колхозники на погубленные суда.
— Это они, чумовые, в отместку за то, что Красная Армия разгромила их под Москвой, — сказал Кострюков.
— И пид Ленинградом далы ему здоровую зуботычину. Ото ж вин и загальмувався, прижух там, — откликнулся Юхим Тарасович.
Кондогур, набивая трубку, сурово, как приговор, произнес:
— Выдохнется, анафема!
Бои на фронтах, сообщения и сводки Совинформбюро были главной темой ежедневных бесед. По-богатырски оборонялся героический Севастополь. Не сдавался блокированный Ленинград, о который гитлеровцы обломали зубы. Орловская битва показала всему миру, на какие славные подвиги способны воины Красной Армии, отстаивающие свободу, честь и независимость своей Родины. Но осатанелый враг, сломя голову, лез напролом. На Дону, в районе станицы Клетской, шли ожесточенные бои. Гитлеровцы рвались к Сталинграду. В районе Таганрога противник сосредоточивал живую силу и технику, нацеливаясь на Ростов, являющийся воротами Северного Кавказа. В Приазовье назревали серьезные события.
Во время одной из бесед Кострюков предложил сформировать отряд ополченцев и обучать рыбаков военному делу.
— Цэ важнэ дило, — сказал Кавун одобрительно.
— Очень нужное, — поддержал Васильев.
— Гад к Ростову подползает, — Кондогур сердито постучал трубкой.
— Так он же намеревается на Кубань прорваться, — вмешался в разговор Краснов.
— Совершенно верно, — согласился Кострюков. — И если гитлеровцам удастся проникнуть в пределы Северного Кавказа, мы уйдем в кубанские плавни. Но уйдем не с дубовой колотушкой, которой глушат белугу, а с винтовкой и автоматом — помогать Красной Армии. Так что, Юхим Тарасович, езжай в Краснодар договариваться. Тебе, старому буденовцу, поручаем это дело всем нашим рыбацким миром.