Анка
Шрифт:
— Надо полагать, фрицы драпали сломя голову и не успели ничего разрушить.
— Интересно… — начала было Анка, но внезапно смолкла.
Орлов вопросительно взглянул на нее:
— Ну, ну? Что ты хотела сказать?
— Успел ли удрать… «атаман»?
— Конечно, он не дожидался прихода тех, кто должен был бы повесить его, — засмеялся Орлов.
— Да, этого немецкого палача сами хуторяне повесили бы.
Гудок «Тамани», продолжительный и торжественный, прервал их разговор. Анка и Орлов видели, как на улицах и в проулках хутора заметались женщины, старики и дети. Они группами спешили к берегу. Взрослые оставались
— Видишь, Аня? Тебя всем хутором встречают, — сказал Орлов.
— Да никто ж не знает, что я на борту. Это они вышли встречать «Тамань». Она ведь в первый раз после изгнания немцев идет сюда.
Над слабо дымившей трубой «Тамани» снова забелели клубы вырвавшегося на волю пара, и мощные звуки сирены огласили усеянный людьми берег. Бронзокосцы отвечали на гудки «Тамани» взмахами рук, широкополых шляп и разноцветных платков. От пирса отошла «Чайка» и устремилась в море. Ныряя в бурунах и переваливаясь с боку на бок, «Чайка» промчалась слева по борту «Тамани», вспенивая воду, развернулась, догнала пароход и пошла рядом у правого борта. За рулем моторки сидел Сашка Сазонов. Он приветливо махал бескозыркой с развевающимися черными лентами. На нем была полосатая тельняшка, в зубах торчала неизменная трубка. Анка сразу узнала его.
— Яша, да ведь это Сазонов… наш моторист… — она перегнулась через бортовые поручни, крикнула:
— Сашок! Здравствуй!..
— Анка!? — изо рта Сашки выпала трубка, рассыпая ему на колени искры. — Товарищ Орлов? Вот так-так! Эх-те… А вас оттуда, из Мариуполя, ждут. Думали, поездом приедете.
— Значит, письмо мое получили?
— Васильев всему хутору на собрании читал. Бирюк-то каким гадом оказался, а?
— Он получил по заслугам — с облегчением вздохнула Анка. — А ты почему не на фронте, Сашок?
— Отвоевался. По чистой вышел. Эх-те!.. Я птицей, Анка, на торпедном катере летал. Да вот… потерял ступню правой ноги. Только два фашистских судна и успел пустить ко дну, — с горечью сказал он.
— Не так уж мало! — одобрил Орлов.
— Про Жукова ничего не слышно? — спросила Анка.
— Как же, Андрей Андреевич еще в сорок первом году попал под бомбежку, когда скот помогал угонять. Лечился где-то в приволжском городе. Там работал, жену разыскал. Теперь опять в Белужьем. С августа работает секретарем райкома.
— Вот радость-то какая! А на Косу приезжал?
Но Сашка не услышал ее. Взревел мотор, и «Чайка», рассекая буруны, вырвалась вперед. Вот она причалила к пирсу. Сашка сказал что-то ребятишкам, и они побежали вперегонки наверх, где стояла толпа бронзокосцев. Анка заметила, как какая-то полная женщина, держа за руки двух девочек, стала торопливо спускаться вниз по крутой тропке. За ней шли еще две женщины.
Анка ухватила Орлова за руку, а сама не отрывала глаз от берега:
— Яшенька, узнаешь, кто спускается к пирсу?
— Нет, не узнаю.
— Евгенушка!.. А с нею Галочка и моя Валюша… И Акимовну и Дарью Васильеву не узнаешь?
— Нет.
— Да какой же ты, право… Ну, смотри, смотри… — показывала она рукой, но сама уже ничего не различала — хлынувшие из глаз слезы радости заслонили перед ней берег…
На берегу, у пирса, гудела толпа. Впереди всех были Евгенушка,
Дарья и Акимовна, около них стояли Валя и Галя. Все они хорошо видели стоявшую на палубе Анку. А она нетерпеливо ждала той минуты, когда пришвартуется пароход. Никогда еще не испытывала она такого сладостного волнения, причаливая к родному берегу. Секунды казались Анке долгими часами, а бойкие проворные матросы — неуклюжими и медлительными.Но вот закреплены швартовы, сброшен трап. Анка, на ходу поблагодарив капитана, первой сбежала по трапу на пирс. На берегу ее встретили радостными возгласами:
— Мама! Мамочка!..
— Подруга! Милая!..
— Аннушка!..
— Голубонька моя!
Евгенушка, Дарья и Акимовна кинулись к Анке, поочередно расцеловали ее.
— Ну вот, опять вместе! — улыбнулась Евгенушка, а по ее круглым щекам градом катились слезы.
— Вместе, подруга, вместе, — Анка опустилась на чемодан, посадила к себе на колени Валю и прижала к сердцу худенькие плечи. — Рыбка золотая… Звездочка моя ясная… Как я по тебе соскучилась! — говорила Анка, вновь и вновь целуя дочь.
Орлов поздоровался с Евгенушкой, Акимовной, Дарьей. Увидев его через плечо матери, Валя воскликнула:
— Дядя Яша!
Орлов подхватил ее на руки, поцеловал в голову:
— Ну, здравствуй, рыбка!
— Здравствуйте, дядя Яша. Вот вы и снова с нами.
— Теперь уже навсегда, Валюша.
Вдруг на его лицо легла тень. Он пристально посмотрел на повзрослевшую, не по годам серьезную девочку. Сердце его сжалось, и он тихо проговорил:
— Бедные дети, и на вас наложила свой отпечаток война… — он бережно поцеловал девочку в лоб.
Лицо Вали осветилось ясной детской улыбкой. Она порывисто обняла Орлова и доверчиво припала к его небритой жесткой щеке своей смуглой щечкой.
— Моя славная девочка… родная… — и Орлов прижал к себе Валю.
Толпа заколыхалась. Кто-то облегченно вздохнул, кто-то тихо всхлипнул, кто-то зашептал:
— Приютил Вальку…
— За родную признал…
— Дай-то бог счастье нашей Аннушке…
— Дай бог…
В эту минуту послышался знакомый с хрипотцой голос:
— Допустите к дочке! Ах, бабы окаянные! Да вы ее своими слезами всю размочите! Допустите, говорю вам!..
Панюхай, работая локтями, пробивался сквозь плотное кольцо толпы к Анке.
Анка, Евгенушка, Акимовна и Дарья сидели в горнице. Орлов, Васильев и Панюхай вели свой разговор в передней комнате. Акимовна поведала о всех страшных бедах, причиненных бронзокосцам гитлеровцами и Павлом, о бесславном конце бесноватого атамана и теперь, слушая горькое повествование Анки, качала головой, вздыхала:
— Голубонька моя, да сколько же тебе пришлось мук мученических принять!..
Евгенушка, обняв Анку, не сводила глаз с ее усталого, сурового лица, тонких, как паутинки, морщин, наметившихся на лбу и у глаз. Дарья время от времени, когда Анка рассказывала о злодеяниях Бирюка, гневно шептала:
— Раздавить бы эту гадюку ядовитую… там же-таки, в самом этом трибунале, и растоптать бы его.
Из прихожей доносились возгласы удивления.
— Каменюкой по голове? Больного? Лежачего?.. — возмущался Панюхай. — Сукин сын! А потом еще и стрельнул. В свово человека? Ах, живодер!.. И Анку на суде опутывал! Не бирюк он, а павук… Скорпиён… Июда искариотский…