Анка
Шрифт:
Жуков подсел к Кострюкову, что-то сказал ему. Кострюков согласно кивнул.
Поднялся Павел.
— Дозвольте сказать!
— Говори.
— Братцы! — он повел взглядом по залу. — Зачем перекликаться зря? Я привел до артели всех единоличников, я и ответ несу за них. По-моему так: или принимай или отказ давай.
— Павлушка! — окликнул его Григорий. — Смотри, парень, артель — дело кровное. Кровное, говорю!
— А ты что, дядя Гриша, не знаешь меня?
— Знаю…
— Так чего же. Надо будет, кровь из жил своих высосу и артели отдам
— Гляди, сосун. Материной титьки не забажалось бы…
Павел обернулся. Позади добродушно улыбались рыбаки.
Анка попросила слова.
— Артель не требует того, чтобы люди кровь высасывали из себя. От каждого вступающего требуется, чтобы он вполне осознал превосходство коллективного труда над единоличным и что новые методы лова для него есть закон.
— Скажите, грамотная какая, — обиженно проворчал Павел.
Кострюков постучал карандашом.
— Довольно!
Жуков поднялся, взял со стола заявление, потряс им.
— Товарищи! Этот документ говорит о том, что вы все сознательно, добровольно желаете вступить в артель.
— Да-а-а! Желаем!
— Все сто двадцать семь человек?
— Все-э-э!
— Хорошо. Теперь я обращаюсь к артельным. Кто выскажется из вас?
— Я!
Павла словно плетью хлестнул этот короткий возглас. «Не меня ли опять хочет укусить?..» — и через плечо сощурился на Анку.
— Товарищи! — твердо прозвучал Анкин голос. — Я против Павла Белгородцева.
— Почему? — робко выпорхнуло из последних рядов.
— А потому, что все же он кулацкий сын… Принимать его рано. Я против — пока. Пока… А потом, когда Павел докажет, что он и сердцем, и душою с нами, можно будет потолковать и о приеме его в артель. И ты, Павел, в обиду не кидайся. Сам должен знать, что рано тебе в артель. Всякое дело порядка требует. Всё.
— Я поддерживаю Анку, — сказал Жуков. — Верно говорит она. Если Павел докажет, что он с нами, примем в артель. А пока рановато…
«Вот почему ты заигрывала со мной? Привел людей в артель, а теперь меня по шапке…» — в бешенстве подумал Павел, но промолчал.
— Кто еще выскажется? — спросил Кострюков.
Желающих не оказалось. Кострюков повернулся к Жукову:
— Кончай.
— Может, еще кто выступит? — спросил Жуков.
— Голосуй список! О чем еще говорить? Дело ясное.
— Ставлю на голосование.
Все, за исключением Павла, были приняты. Кострюков поздравил новых членов артели и обратился к Душину:
— В море больше не пойдешь. Налаживай работу в совете. Сашка, теперь твое слово.
Сашка взбежал на сцену, развернул газету.
Громко прочитал заметки, аккуратно сложил газету и уперся глазами в зал.
— С весны волочите позорище… Со стороны посмотрит чужой человек — и его в постыдный жар бросит.
— Не морочь голову! К делу!
— К делу и клоню. Надо скинуть с себя срамоту эту. На передние позиции выходить и драться так, чтобы без урона, но с победой.
— А что же мы сложа руки сидим?
— По-ударному. По-ленински! —
Сашка рассек рукой воздух. — Вот мы, комсомольцы, организовали бригаду. Друзья! Молодежь! Ведь мускулы играют! Вали в нашу бригаду! Эх, жигало те в бок! Давай! Нажме-о-о-ом, а? Эх, те-е!..— Это как же, не подумавши — бултых в комсомол? — спросила одна из женщин.
— Да нет. В комсомол заявление пишут и принимают на собрании. Зовем в ударную бригаду. А там дело их. Видно будет. Может, кого и в комсомол примем.
— Я же о том и толкую, — сказал Зотов, подводя к сцене девушку. — А она противится.
— Эх, те… голубоглазая. Ну как? Согласна?
Девушка боязливо оглянулась. Зотов подтолкнул ее:
— Не бойся. Мать я уломал.
— Пишите, — засмущавшись, прошептала девушка.
Дубов поставил в ряд у стола девять человек, кивнул Сашке:
— Орлята на подбор. В ударную.
— По воле?
— Чего спрашивать? Не больные же? Пиши!
— Эх!.. Си-и-ила!..
Григорий подошел к Сашке, заглянул в список.
— Чего ты?
— Пометь меня в молодежную. Да скажи: сколько на «Зуйсе» будет работать?
— Двенадцать. А что?
— Отбери их, а остальных давай мне. Согласен?
— Записывай…
Григорий взял у Душина листочек бумаги, сел за стол и махнул подходившим с молодежью Евгенушке и Анке:
— Давай ко мне, девки! Тащи Павлушку. У меня и стар, и млад принимаются.
В молодежную бригаду, не считая Григория, записалось двадцать два человека. Павел не записался. На предложение Григория он ничего не ответил.
Сашка сел за пианино и заиграл «Марш Буденного», а Анка стояла возле и следила за его прыгающими по клавишам пальцами.
— Хорошо играешь, — она улыбнулась.
— Хочешь, научу?
— Хочу.
Павел вскочил с места и вышел.
После собрания Евгенушка ушла из клуба последней. Возле дома Урина столкнулась с Дубовым, хотела пройти мимо, но Дубов остановил ее:
— Погоди…
— Чего тебе?
Оба отвернулись.
— Ты прости меня… Виноват я…
— Я простила…
— Вот… работаем вместе. Тяжко на сердце… Ты молчишь, а мне сдается — злобу таишь на меня…
— Нет, нет, — она замотала головой. — Никакой злобы…
Дубов крепко сжал ее руку.
— Славный ты человек, Евгенка. Уважаю тебя. Вовек не забуду.
Хотел уйти, но она медлила.
— А любовь… потухла?
— Тебя нельзя не любить, Евгенка… Родная…
Евгенушка радостно засмеялась, притянула его к себе:
— Проводи меня до угла…
На улице Анка попрощалась с Сашкой и свернула ко двору Павла. Павел сидел на ступеньках крыльца, жевал цигарку, сердито сплевывал. Анка подошла, села рядом.
— Ты чем питаешься? Кто готовит тебе?
Павел выплюнул цигарку, свернул другую. Молчал.
— Может, кушать хочешь? Пойдем ко мне. Шорба хорошая есть. Да и дочка, гляди, старика измучила.
Павел молчал.
— Слышишь? Брось губы дуть.
— Ну! — Павел рванулся, встал.
— Не ершись.