Анникка

Ада в свою очередь рассказала, что идет в Выборг, но родственников и знакомых в Финляндии у нее нет.

– Так, может, погостите у нас в пансионате месяц-другой, а там и решите, что делать дальше? Насчет денег не беспокойтесь – поможете сестре и племянницам управляться с хозяйством.

Ада почувствовала, что оживает. Как кстати ей встретился этот любезный, доброжелательный господин!

– А Ванда Федоровна точно не будет против?

Шпергазе рассмеялся, поправляя сползающую на глаза шапку:

– Она будет только рада.

Когда они пересекли Приморское шоссе и зашагали вверх по Морской улице, солнце уже взошло и выбелило сугробы так, что стало больно глазам. Поселок Келломяки вырос вокруг одноименной железнодорожной станции, открытой в 1903 году. Дачи располагались с обеих сторон от путей, которые делили поселок на Лесную и Морскую стороны. Еще до революции все магазины и развлечения сосредоточились на Лесной стороне. Участки там стоили дешевле. Однако люди состоятельные предпочитали жить без суеты, с видом на море.

Владимир Федорович не преминул заметить, что бельгийский крестный купил участок у купца 2-й гильдии Ивана Ивановича Чижова и здешние старожилы по привычке так и называют «Виллу Рено» дачей Чижова.

– Почти пришли. Вообразите, Ада Михайловна, семь тысяч лет назад это место было дном древнего Литоринового моря. Мы живем на террасе литоринового уступа. А какие виды открываются из беседки на краю обрыва! Вам у нас понравится, обещаю.

Ада, уже зная, что понравится, щурилась от солнца, рассматривала каменную беседку, которая возвышалась на горке прямо перед ними. Преодолев подъем, они остановились у ворот с изящной кованой решеткой. Владимир Федорович толкнул калитку, пропуская гостью, а сам открыл ворота и втащил розвальни.

– Наши постояльцы и мы с Верочкой живем во флигеле, – он кивнул на двухэтажный деревянный дом. – Но сейчас все, должно быть, уже собрались к завтраку в большом доме на другом конце участка.

Они миновали дровяник, сарай для свиней и кур и пустующую конюшню. Владимир Федорович оставил там сани. Пока он отвязывал чемоданы, Ада успела рассмотреть лопаты и грабли, хомуты на стенах и груды яблок на полу.

– Наша старая кобыла не пережила эту зиму, – вздохнул Шпергазе.

Протоптанная дорожка во дворе поворачивала налево – к дому с открытой верандой и башенкой над входом. Через нее хозяин и гостья прошли на зимнюю застекленную веранду, где Владимир Федорович снял валенки и шубу, а Ада – свое длинное пальто, отороченное каракулем. Им навстречу выскочила девушка, кудрявая, кареглазая, пышущая здоровьем. Распахнув дверь в столовую, откуда на веранду сразу же ворвался запах капустного пирога, она крикнула кому-то:

– Додо, он вернулся! И с ним дама!

Ада смущенно мяла в руках каракулевую шляпку, наблюдая, как девушка – очевидно, племянница – целует Владимира Федоровича в обе щеки. На пороге между тем возник мужчина лет тридцати пяти, бледный, с густой медно-каштановой шевелюрой. Непослушный вихор на лбу придавал ему несколько несолидный вид. Он рассеянно оглядел Аду, задержав взгляд на седой пряди в ее темно-русых волосах, собранных в узел на затылке. Седина появилась после известия о гибели отца, Ада ее очень стеснялась.

– Знакомьтесь, это Ада Михайловна Ритари, – сказал Владимир Федорович, оправляя пиджак. – Вместе из Петрограда шли, и я взял на себя смелость пригласить ее погостить на «Вилле Рено».

– Чудесно, дядя! – вскричала кареглазая девушка. – У нас как раз пустует комната напротив панны Лены, – она обернулась к Аде. – Я Маруся. А это – Додо.

Звонко рассмеявшись, Маруся проскользнула в столовую мимо постояльца. Он поспешил уточнить:

– Вообще-то, Денис Осипович Брискин. Но я уже привык и откликаюсь на прозвище девочек.

– Мы нашли на чердаке у Чижовых старый журнал с публикацией «Алисы в Стране чудес» 4 . В нашей семье заведено читать вслух. Так вот, девочки решили, что Денис Осипович похож на Додо, – пояснил Шпергазе. – Приглядитесь, Ада Михайловна, в нем и впрямь есть что-то от Raphus cucullatus – маврикийского дронта, вымершего в семнадцатом веке.

– Видимо, я тоже вымерший вид, – с ноткой горечи пробормотал Брискин.

– Не хандрите, Додо, – Владимир Федорович явно пребывал в хорошем расположении духа. – Я был у вас на квартире и привез ваши зимние сапоги, серебряные запонки и старый фотоальбом. Вечерами будете предаваться ностальгии. А сейчас – завтракать! Но где же Вера Ивановна?

4

Имеется в виду публикация 1909 г. в переводе Поликсены Соловьёвой, поэтессы и художницы, которая издавала детский журнал «Тропинка».

Он направился в столовую, куда через другую дверь уже входила его сестра в сопровождении Маруси. Ада догадалась, что дверь ведет на кухню. Ванда Федоровна несла большое блюдо с пирожками, а Маруся – фарфоровую сахарницу и стопку тарелок. На длинном, накрытом крахмальной скатертью столе пыхтел самовар. Возраст хозяйки пансионата не поддавался определению. В ее чертах, несомненно, имелось сходство с младшим братом, но они были более резкими, даже грубыми, словно над ее лицом работал неумелый каменотес, а Владимир Федорович оказался в руках искусного скульптора.

– Гостья – это хорошо, – одобрила Ванда и прищурилась. – Откуда вы родом, Ада Михайловна? Полагаю, из ингерманландских финнов?

– Да, вы верно угадали. По-фински ritari означает «рыцарь». Папа рассказывал, что мой дальний предок участвовал в крестовом походе норвежского короля Сигурда Крестоносца. Но я родилась и выросла в Гатчине и считаю себя русской.

– А всё ж не остались в России, – заметила Ванда Федоровна, пока Маруся расставляла тарелки. – Разумеется, я вас не осуждаю. Той России, в которой мы жили, которую знали, больше нет.

Из кухни незаметно для Ады появилась маленькая полная старушка с белыми как снег волосами, а за ней – девочка лет тринадцати или четырнадцати, худенькая и, в отличие от Маруси, очень похожая на мать. Она поставила на стол кринку с молоком и подошла обнять дядю. Из-за портьеры, за которой скрывалась третья дверь, вышел седовласый старик и не спеша занял место во главе стола.

– Где наши поляки? – спросил Владимир Федорович. – И где же, наконец, Верочка?

– Оржельские наверху, в гостиной. Танюша, – Ванда Федоровна обратилась к младшей дочери, – будь добра, пригласи их к столу. А у Веры опять мигрень, – она многозначительно посмотрела на брата, будто вложила в свои слова какой-то скрытый смысл.

Владимир Федорович сделал вид, что этого смысла не понял, и сел за стол по левую руку от старушки. Его мать, как оказалось, тоже звали Вандой, в ее жилах перемешалась польская и французская кровь. Отец представился Фридрихом Шпергазе или Федором – на русский манер. Это был обрусевший немец, высокий и сухощавый, полная противоположность супруги. Кроме Додо, в пансионате жили Оскар и Лена Оржельские, брат и сестра, чьи веселые голоса теперь раздавались с лестницы на зимней веранде. В следующую минуту они вошли в столовую, наполнив ее смехом. За ними, потупившись, прошмыгнула Таня.