Антарктида
Шрифт:
– Ага…
– А ты? Можешь зайти туда?
– Куда? В астрал к нему?… Вы меня, извините, но я – что? – дурак по-вашему? Экстремал-смертник? Спасал беспредельщика, не ясно живого-мертвого, вообще-то, нарушившего все правила безопасности, и сам туда – в пропасть? Простите, товарищи, но на такое не подписывался я… Докладывать надо.
– А что ты думаешь, там прям настолько опасно? Чего могло произойти-то?
– Не знаю. Может, умер, а тело типо как в коме… Может, свихнулся там уже. Может, расщепило сразу от перегруза. А может и ничего – веселится, если не на виселице. Дело-то такое…
Дежурные тяжеловесно призадумались, Гена продолжил изучать исходный код системы и инструкции. Дабы разбавить мрак, кто-то включил эфир концерта из Антарктик Холл. Молчали. Тихонько играла музыка. Артистка, и правда, пела очень проникновенно, вкрадываясь всё глубже в нутро слушателя то на звонкой, ударной, то на нежной, приглушённой,
Прошло с четверть часа. Закончился концерт.
“А давайте я подключусь…” – тихо ударился о стены дежурки голос Феди Ильина, младшего администратора, который частенько делил смену с Любчиком и, чувствовалось, ощущал его братки особенно-остро сейчас. Федора одолела грусть, почти тоска и такое обидное, горестное ощущение, что невольно он уже представил ситуацию, где Любчика нет, а его напарник, друг, брат по цеху, даже ничего не предпринял, чтобы попытаться спасти его: “Нет… Как я стану дальше жить, работать здесь? В зеркало… В глаза им смотреть? Себя стыдясь и их презирая… Нельзя так…”
Тишина продолжилась.
“Не по инструкции, Фёдор. Он-то накуролесил уже, нам теперь разгебать и отчитываться, – ты ещё куда? Вместо одного двух потеряем – вон Гена что говорит!” – старшим в этот день дежурил бывалый капитан Сироткин Семён Васильевич. Василич резонно рассудил так: “Понимаешь, Фёдор, он туда сам ушёл, – его никто не отправлял. Он, прости Господи, – дурень – правила безопасности нарушил и знал об этом – из журнала документации видно, что знал! Он живой у нас лежит, по крайней мере, тело живое. Двух часов ещё не прошло – тревогу рано объявлять. Система ни ошибок, ни предупреждений пока больше не выслала – только, как он подключился, были. Значит, он либо сразу схлопотал, и теперь уже всё, либо проблем у него там нет. Но, надо признать, что два часа без связи, доступа, вызывают у меня беспокойство не меньше твоего, Федь… Но всё же. Любомир в крио и неделями зависать мог, правда, со связью, с отчетностью. Но он опытный. Думаю, не пропал он там… Давай дождёмся, что Гена нам сможет сделать до ночи, а, может, Любомир сам выйдет уже к этому времени. Если до утра ничего, то ещё к обеду ждём, а дальше пишем рапорт по ситуации и действуем согласно инструкциям. Ясно? Согласен? Все согласны?” – реакции были ясны, все продолжили работу.
К утру Гена выдал: “Я спать, в обед разбудите. Вообще, есть одно стопроцентное решение, как узнать что с ним, и директивно его оттуда вытащить. Если есть ещё, кого вытаскивать, конечно. Но у нас доступа нет. Даже у самой системы нет”. “А у кого имеется, гм?” – из слипшегося за ночь горла схрипел Василич. “Хах, тут дело такое, что технически у каждого, надо только протокол переписать, а для этого нужен пятьдесят один процент голосов всех участников сети, ну-и-и-и-известная надбавка сверху, без которой эти проценты не считаются…!” – на это заявление Гены Мылова улыбнулся даже Федя, другие и хохотнули. “Ты имеешь в виду, что закон переписать надо, чтобы его вытащить?” – ухмыляясь, добавил, Василич. “Ну да. Только гарантии, что он будет живой или в своём уме, все равно никакой. Но технически – мы его вытащим!..” – Мылов, не скрывая, остался доволен собой, ожидая развития. “Вытащим!… Да кто нам даст закон переписать? Ради Версальского? Ты не перепутал ничего, Ген?” – Василич явно входил в кураж, представляя, как бы он отправил наверх подобного рода сообщение с вложенным в него предложением.
Но тут снова по-юношески встрял Федя: “Семён Василич, давайте я рапорт составлю, а?” Василич тяжело вздохнул, постучал пальцами по столу и, помолчав с минуту, ответил: “Я напишу, Фёдор. Останься, будешь помогать. Гена, высвети нам нужные пункты и можешь идти, я вызову тебя. Остальные, – спасибо, свободны, дежурство на сегодня закончилось, вот, уже сменщики пришли. Здравствуйте, коллеги, мы с Фёдором останемся, у нас тут нештатная, ознакомьтесь, пожалуйста”.
VI
Любомир провёл бессонную ночь в разветвлённой озабоченности от параллельных мыслей по поводу немедленного возвращения, поиска смыслов, разрешающих продолжение путешествия, а также анализа обусловленности такой дихотомии: “Понятно, если вернусь сейчас, никогда больше не познаю этот опыт, потому что сам же и заделаю дыру. Если не исправлю уязвимость сам – сделают другие. Но кто знает, исправят ли… А если оставят зазорчик? Что тогда… Нет, этого допускать нельзя… Самое правильное – вернуться. Но тогда я не узнаю, что здесь! Разве не принесу я большую пользу, познав это, чем… Если просто вернусь с пустыми руками и закопаю открытие? И никто не узнает… Ничего… Предположим, эта ветвь относительно ясна… Если только не задаваться вопросом: а правильно ли, что они не узнают? И почему, собственно, я думаю, что лучше им не знать… А если, предположить, что вернее им узнать… То, во-первых, что узнать? А, во-вторых, что тогда мне дальше делать? Что делать-то? Как исследовать? Что именно? То – не знаю что? И каким методом? Пожелания? И зачем? То есть, если для них, то в чём их цель? Полезная… Только исследовать? Понять что-то? Получить
опыт? Польза. Польза. Польза? Хорошая польза… В чём она, вообще, заключается? Для кого как… Н-да… Кажись, тут мыслительный тупик, согласно которому лучшую пользу я принесу, когда устраню эту ошибку, чтобы никто больше ей не воспользовался…”“Но! Но… Значит, это всё предубеждение моё… Допустим, если это стало понятно, интересно тогда, почему я думаю, что такой вход в систему способен только навредить? Ну или относительно в большей степени навредить? М-м-м… Известно почему… Но это эмоциональная установка или осознанная мысль? Всё-таки слишком серьёзно влияет она на мои прогнозы. Скажем так… Эмоциональная экстраполяция ни к чему… Не огульно ли хаю? Так… Вот это – точно уже наигранность началась. К пользе! К пользе… Что, вообще, есть польза? Ага… В этом тупике наигранность и начинается. Потому что – почему? Потому что не самое хорошее, видимо, у меня мнение, так сказать. А почему? А потому что науки общественные я тоже учил маленечко… Н-да… Ну так и что же? Открытий не делать тогда что ли? Ага. Ага… Эту сказку я помню. Интересный у меня выбор, значится. Так из-за этого я так и мыслю, значит? Ха-ха! Попался! О нём мысли-то все, значит!…”
Вместе с радостью от нащупанной нити Любомир поймал глухой удар под дых. Что-то в нём безвозвратно лопнуло. Словно фитили динамита, подожжённые с двух концов достигли цели, и произошёл хлопок, после которого наступила фрустрация. Один фитиль тлел с того конца, где Любомир раньше был просто увлечён своим делом: ему нравилось находить самые разные уязвимости, пользоваться ими, устранять ошибки, получать за это похвалу, – теперь же он впервые столкнулся с чем-то вроде бессмысленности своего дела. И, как оказалось, с вредоносностью. Или же, на самом-то деле, с неверием в его полезность, основанной на скрытой мизантропии. А, может, вернее, и тем и другим… С другой, искрившейся прежде стороны, его увлеченность явно была вызвана мотивом что-то исправить… Найти то, что избавит от бед! Обрести доступ, который позволит это сделать! Позволит сделать так, что бы всё было хорошо, безвредно… Тут-то всё и схлопнулось, когда он осознал, что дело пользы достигается не через обретение абсолютного уровня доступа, а зиждется глубже: на вере и неверии. Попытка получить больший доступ есть только следствие из его мыслей о том, что ничего хорошего от массы людей ждать не приходится, а тогда, если хочешь сделать что-то хорошее, то сделай это за них сам… А тут теперь получается – всё наперекосяк? Если веришь и делать ничего не нужно?… Или как?
В сознании двоилось… Троилось… Четверилось… Пятерилось… Крутило и звенело, зарочивало, мерцало, переходило из одного в другое, ему казалось, что всё это уже было… “Всё это скучно… Неинтересно. Ошибочно… Бессмысленно, в конце концов!” Он испытывал какое-то слепое, но от того самое что ни есть зрячее, дежавю, знакомясь с безучастной вечностью. Цели всей его предыдущей жизни, его движущие мотивы схлопнулись, оказавшись не то что прямо в его руках, – это он, Любомир, метко попал прямо внутрь самого-пресамого желаннейшего яблочка, пребыв теперь на абсолютно-неожиданное, опустошающее распутье, и вместе с тем, уже допустив, что стремления-то, приведшие сюда, являлись ложными, а дальнейший путь, следственно… Каким? Тоже пустым? Ложным? Способным сейчас показаться содержащим смысл, а затем, оказалось бы… Зря пройденным? Не одаряющим находкой, а только отягощающим… “Может, лучше, вообще, ничего тогда не искать? Не планировать?…”
“Как просто… И оказывается, мне это совсем не нужно. Что я – вот так вот!? – возьму и смогу сделать лучше? Какие мысли? О пользе для этой паутины… Как она… Работает-то… Вся… Я же не смогу ими вечно управлять, делая что-то лучше по своему усмотрению. Тут внесу – там отобразится… Там – оно в другом месте. И так-так-так-так… И в смысле – по своему усмотрению?! И в смысле – вечно?! И в смысле – зачем?! Я!? Тут сразу как бы три – четыре? – таких себе пунктика… Я даже для себя-то не знаю в чём польза… И смысл? Теперь… Они живут себе и живут. Делают, что им хочется. Или что им кажется, что хочется. Ну, или нужно… Управляются как-то… Тут – как бы… Куда мне тягаться-то?… Разница – ого-го! Разница… Какая большая разница… А я не думал. Не верил. То есть вот так – без веры; а так – с верой, получается… Сразу так, да, меняются и цели и отношение ко всему… А я ведь не верил в Него… А теперь – что? – поверил? Нет-нет-нет… Подождите-подождите! Это похоже на то, что я с ума схожу… Мы про веру про какую говорим? Ещё раз… В людей или в Бога? Давайте мы это подменять-то как бы не будем, да? А оно разное? Одно без другого? Так-так-так… Это догма – это нам не надо… Ага… Ладно… Успокоиться… Ну… Допустим… Фу-у-ух… Почему Он так всплыл-то у меня, вообще? Н-да… А неожиданно с трепетом я к Нему… Не так совсем называть стал, правда? Есть такое. А с другой стороны? Почему мне страшно в Него верить? Ненаучно? Разбираться надо… Почему мне – вдруг! – страшно верить в то, что я мог ошибаться, язвительно смеясь, что Его нет? Откуда я, вообще, верил, что Его нет? Вера – это – что? – дурное что-то? Кто мне это внушил, вообще? Или я сам понял? Ну или – как? – понял… Так и понял. Впитал просто. Ладно… Допустим, тогда понял, что нет. А сейчас, вот, понял, что есть. Допустим. Внимание! Сам решил. То нет, то есть, получается. Да? Кот Шрёдингера. А решаю я, да? Тяжело…”