Анти-Духлесс

Ролик первый. Особенности столичного бытия и неожиданное избавление

Жека идет по избитому асфальту стольного города Люберцы. Идет, периодически проваливаясь в многочисленные лужи с липнущей на импортную обувь грязью. Идет Жека не только по великому, но еще и по очень древнему городу. Богатому своими великими традициями. И традиции эти были незыблемы на протяжении уже множества веков. Состояли они, главным образом, в том, что каждый уважающий себя гражданин города стремился немедленно освободиться от внезапно появившегося у него мусора или от какой-нибудь вещицы, которая вдруг стала ему без надобности. Поэтому улицы великого города частенько были завалены горами всевозможного мусора и ненужных его гражданам вещей. Мусор летел из окон высоких домов и проезжающих по улицам автомобилей. Мусор эмитировался каждым уважающим многовековые традиции пешеходом, считавшим своим священным долгом внести свою хотя бы малую лепту в строительство очередного насыпного холма, источающего искусственное в своей мерзости, просто сказочное такое зловоние. Истоки этой замечательной традиции скрывались, видимо, в стремлении древних люберчан соблюсти правила гигиены. В те далекие времена не было ведь еще водопровода и канализации, а правила личной гигиены и гигиены жилища надо было как-то выполнять. И именно так древние люберчане избежали чумы, выкосившей когда-то пол-Европы. Поэтому традиция была проверенной и прочно укоренилась в душах люберчан. С наступлением эпохи центрального водоснабжения, мусоропроводов, урн и мусорных баков правители Люберец пытались одно время разрушить эту традицию. Пытались убедить своих граждан преодолеть инерционность мышления и отказаться от традиционного поведения. И отнюдь не надуманный эстетизм двигал этими правителями. Двигал ими обычный прагматизм. Не хотелось правителям отрывать от себя денежные знаки и тратить казенные средства на борьбу с новообразованными курганами. Если бы это были курганы древних богатеньких люберчан, правители бы долго не раздумывали. Они бы тогда срочно перекваливицировались бы в ученых-археологов и мигом все курганы в алчности своей разрыли. А так — нет. Не хотелось правителям тратиться на новоделы. Поэтому правители, прикрываясь лозунгами о необходимости соблюдения чистоты, хотели разрушить древнюю традицию. Не тут-то было. Граждане великого города почувствовали фальшь и не поверили на этот раз своим правителям, а поэтому продолжали повсюду неистово пакостить. Что заставляло их делать это кроме необходимости соблюдать традиции? В чем причина такого вопиющего недоверия к своим искренним правителям? Может это недоверие тоже какая-нибудь древняя традиция? А может, недовольны были граждане качеством центрального водоснабжения? Ведь из кранов в квартирах люберчан частенько бежала темно-коричневая сильно пахнущая чем-то неприятным жидкость. Прямо-таки зловонная, можно сказать, текла из кранов жидкость. Вероятно, вид и запах этой жидкости и пробуждали в гражданах воспоминания о гигиене древних и был причиной нынешнего недоверия. Воспоминания эти совершенно естественным образом приводили к активизации традиционного поведения граждан, и из окон их снова и снова летели остатки пищи, нестиранное нижнее белье, старая мебель и использованные презервативы. Чтобы хоть какой-нибудь гадостью в доме было поменьше. Обиженные таким поведением и недоверием граждан правители с некоторых пор взяли и попросту прекратили финансирование работ по уборке территории этого блистательного мегаполиса. Вернее, на бумаге, конечно же, работы не прекращались ни на минуту. На улицах города неусыпно трудилась виртуальная уборочная техника. В узких переулках и дворах не покладая рук трудились виртуальные дворники. Заключались реальные договора, выписывались и сразу же закрывались вполне реальные наряды на выполнение виртуальных работ. Виртуальные работы сразу же реально оплачивались. Оплатой все, кому положено, делились и все, кому положено, были друг другом довольны до чрезвычайности. А реально, не на бумаге то есть, работы по расчистке территории мегаполиса проводились раз в год поздней весной. «А зачем чаще? — удивлялись правители, — вам ведь, говнюкам, только добро сделаешь, только-то уберешь реально, в натуре просто, почистишь вам что-то, только за все заплатишь, глядь — через неделю опять все засрали! Все в соответствии с вашей долбанной древней традицией! Будь она проклята! Поэтому вполне достаточно вам одного раза и поздней весной. Но зато чтобы уже все капитально так было. Чтобы прямо уже до самой почвы все, наконец, выгрести». Почему же обязательно поздней весной? Потому что дальше экономить городские денежные средства было уже просто опасно. Сошедший под солнечными лучами снег обнажал такие подробности жизни этого блистательного мегаполиса, что даже закаленные в решении различных жизненных проблем правители просто до ушей краснели, разглядывая все эти гнусные интимности. Между пикантными этими интимностями непрерывно сновали какие-то неизвестные науке существа. Люберчане назвали меж собой этих странных существ не иначе как песикот. Потому как существа эти напоминали одновременно и большущих грязно-лохматых дворовых собак, и облезлых помойных котов. Эти сущности-мутанты непрерывно сновали между зловонных мусорных куч, но пока никого не трогали. Видимо, все нормально у них было с кормовой базой. Пугало только одно — абсолютная неизученность этих существ. Потому как никому до сих пор не удавалось отловить хотя бы одну снующую особь для исследований. А самое главное — до сих пор не было обнаружено ни одной естественным образом падшей особи. Все это вызывало некоторую настороженность. Потому как непредсказуемо все это было. Куда они скрываются? Может, готовят где засаду? А ведь в город в любую минуту могли приехать иностранцы. Вернее, они там были всегда, и те, кто пребывал в городе достаточно долго, ко многому уже успели попривыкнуть. Но ведь в любую минуту могли же приехать еще и какие-нибудь другие. Какие-нибудь совсем для нас новые и не успевшие еще морально окрепнуть. Новые для нас иностранцы и так ехали сюда со страхом перед медведями, которые в пьяном виде свободно разгуливают по улицам стольных Люберец. Некоторые иностранцы, якобы даже видели в лапах этих подвыпивших медведей подносы со штофом водки и с бутербродами, горкой посыпанными влажной красной икрой! И вот когда эти заранее испуганные наконец приедут, вот тогда может быть по настоящему, до слез просто стыдно. Рубиновые бутерброды на фоне зловонных куч со шныряющими между ними песикотами. Какие жуткие диссонансы!

Еще одна небольшая проблемка была у этого славного мегаполиса. Когда-то в глубокой древности в этом городе забыли построить систему ливневой канализации, и теперь у нынешнего поколения жителей этого великого города периодически возникали некоторые неудобства с чистотой обуви. Как правило, эти неудобства случались каждую неделю. Точно с такой же частотой обрушивали на великий город свою очистительную мощь пролетавшие над ним ливневые тучи. Но местные власти нашли весьма экономичный и удобный выход из создавшейся ситуации. Около каждого входа в подъезд каждого люберецкого дома (надо отметить, что каждый люберецкий дом представлял собой одну из вершин архитектурного искусства) было установлено специальное устройство, снабженное разнокалиберными щетками-барабанами. И теперь каждый житель этого славного города, выбравшись на спасительный пятачок суши перед своим великолепным подъездом, хлюпая, шлепал прямиком к чудо-устройству и, нажав на специальную кнопочку, придавал вращательное движение щеткам-барабанам. А дальше — еще проще: суйте, граждане, свою импортную обувь под заботливые щеточки и не тащите домой всякую грязь. Очень даже удобно. Гражданам оставалось теперь только тщательно отжать дома свои пахнущие болотом носки и аккуратно повесить их на просушку. Дорогое, наверное, это было удобство. Но мудрые люберецкие правители, несмотря ни на что, никогда не держали зла на своих граждан и ничего для них не жалели. Так было далеко не везде. Только, наверное, в Люберцах и было такое. Например, уже в ближайших пригородах было совсем не так. В той же отстойной Москве, например. Там подобные чудо-устройства устанавливали только в очень крупных офисах, в основном в тех, в которых всегда в большом количестве гнездились местные чиновники-отцы тамошнего захолустья. А чтобы взять и вот так, всему населению и у каждого чтобы подъезда — такого больше нигде не было. Как же эти все остальные выкручивались? Все по-разному. Так, например, в Москве этой убогонькой до чего ведь догадались?! До чего ведь додумались эти жлобы?! Эти патологически жадные местечковые правители! Решили, значит, они сэкономить на чудо-устройствах для родного своего населения и сварганили какую-то подземную систему. И теперь постоянно что-то всюду роют, чем-то дымят и вонюче коптят. Понатыкали везде каких-то дурацких совершенно люков. Того и гляди, провалишься в преисподнюю-систему и всплывешь потом когда-нибудь в мутно-отстойной речушке с таким же, как и у этой местности, названием. В общем, всеми силами создают тамошние правители своему народцу форменное беспокойство и беспредельный такой дискомфорт. И можно себе представить, как тяжело приходится этим несчастным москвичам под таким вот гнетом своих беспредельных правителей постоянно прямо-таки выживать. Вот представьте себе, идет, к примеру, какой-нибудь несчастный москвич зимой рано утром на работу, а ему под ноги кидают гранитную крошку или так и норовят налить под скорбные его ступни какой-нибудь ядовитый реагент. Ну разве не беспредел?! И все ведь вытворяется под эгидой заботы о населении. А на самом деле, наверное, просто извести хотят этих бедных москвичей. Наверное, слишком быстро стали они размножаться. Главным образом, ворами государственной собственности из дальних регионов. А в Люберцах было все совершенно не так. Там все совершенно по-другому было налажено. Эти прагматичные люберецкие правители не сказать, что очень уж сильно любили свое коренное население. Любовь прагматикам вообще противопоказана. Но, что можно с удовлетворением отметить, очень сильно уважали правители это непритязательное население и сильно ему никогда не докучали. К примеру, никогда вы не увидите в Люберцах хотя бы чем-то обезображенные ледяные или протоптанные в снегу тропинки. Вы можете сами в этом удостовериться. Приехать, например, к полудню после ночного снегопада и увидеть нетронутую в девственном сиянии снежную целину великого города. А если приедете вы в тот благословенный период, когда затянувшуюся оттепель вдруг неожиданно прервет хотя бы небольшой морозец (пусть даже градуса, эдак в 2–3), то увидите вы сверкающую (даже в кромешной тьме), громадную ледяную поверхность улиц и площадей этого сказочного мегаполиса. Поверхность, не обезображенную признаками песка, гранитной крошки или, еще чего не хватало, какого-нибудь гадостного реагента. И совершенно необязательно думать в этот величественный момент о том, что находится в этой ледяной толще! Думать надо всегда только о хорошем. Только тогда-то и можно хоть как-нибудь, несмотря ни на, что жить в этой местности. Ведь если звезды зажигают, значит, это ведь кому-нибудь нужно. Эх, знать бы этого «кому-нибудь» лично. А еще лучше знать того, кто все же по этим просьбам что-то зажигает. И что бы так, накоротке знать его… Пока не получается. И, наверное, вряд ли когда-нибудь это получится. Слишком все это при жизни недосягаемо. А хотелось бы…

Мало ли чего кому хочется! Главное это то, что сейчас люберчане мирно так проживают себе, не подвергаясь никаким абсолютно над собой издевательствам и почти при полном отсутстствии экологических проблем. Проблем, присущих всем остальным мегаполисам мира. Первозданность просто какая-то в этой местности образовалась! «А как же травматизм? Как же каждый день по скользкому льду?» — спросите вы. С травматизмом в Люберцах все в порядке. Очень высокие всегда показатели борьбы с ним. Как это достигается? Да очень просто. И здесь мудрые люберецкие правители нашли гениальный в изворотливости своей, нестандартный такой выход из сложившейся в городе ледовой обстановки. А поступили они следующим гениальным образом. На сэкономленные на реагентах средства мудрые люберецкие руководители извернулись и закупили-таки для всего населения отнюдь не самые дешевые коньки. Очень, можно даже сказать, добротные такие коньки. С высокими такими сапожками. Эти коньки даже пользовались большим спросом в североамериканской НХЛ и являлись там страшнейшим дефицитом. А разве есть у них там хоть какой-нибудь дефицит? До недавних пор не было. А теперь есть, потому как львиная доля выпускаемой продукции тут же скупалась заботливыми люберецкими правителями по спекулятивно завышенной ими же цене. Далее никогда не останавливающиеся на полпути правители, выделив деньги из тех же сэкономленных средств, организовали обучение населения навыкам конькобежного дела и непрерывную бесплатную заточку прочных лезвий подаренных коньков. И теперь все без исключения люберчане от мала до велика рассекают по улицам города кто куда. А что? Очень даже удобно. Утром достал себе коньки из специального ящичка, висящего в каждом подъезде. Ящичка, что-то наподобие почтового, только с дополнительным подогревом и принудительной вентиляцией для ускоренной сушки. Так вот, одел счастливый люберчанин с утра свои просушенные и теплые совсем еще конечки, тщательно их зашнуровал и погнал себе туда, куда ему надо. Всем люберчанам ведь всегда в разные места срочно поспеть нужно было. Уж очень по-столичному хлопотливый это народ. Кому на рынок, кому на работу, кому в школу, а кто-то еще только в детский сад или в ясли свои неуверенно шаркает, цепляясь острыми лезвиями за жесткую, но идеально ровную ледяную поверхность. Но зато все люберчане теперь всю зиму находились в состоянии непрерывного движения-скольжения. И на всю зиму теперь становились они поджарыми, оптимистичными и розовощекими. К осени, правда, они как-то очень быстро хирели и сдувались. Видимо, давали о себе знать ароматные испарения с находящихся неподалеку полей аэрации. Но зато что творилось благодатной зимой!!! Зимой с любого из люберчан можно было рисовать плакаты об успешном выполнении какой-нибудь государственно-оздоровительной программы. Программы из далекого советского прошлого, что-то типа: «Здоровье нации — наша первостепенная задача!» Случались, правда, иногда и казусы. Некоторые, надо отметить, особо неумелые или какие-нибудь уже очень сильно застарелые в своем маразме пенсионеры, те временами скользили совсем уже куда-то не туда. Просто совсем уже куда ни попадя катились порой они. Но это ведь не беда, еще ведь древние любили говаривать: «Движение— все, конечная цель — ничто!» Иногда случалось так, что их, не туда укатившихся, все-таки пытались хоть как-то отыскать и вернуть в родные пенаты. По заявкам внешне безутешных родственников. Но не всегда это удавалось. Некоторые умудрялись пропадать бесследно. Видимо, умудрялись за что-то зацепиться где-то во время своего неправильного скольжения. Может быть даже за какую-то еще более благополучную для себя жизнь удавалось зацепиться им. И тогда оставалось за них совершенно искренне порадоваться. Многие родственники так и поступали. Забирали свои заявки обратно и тихонечко радовались в душе за своих более удачливых близких. Радоваться открыто им не позволял столичный этикет. По сложившемуся в столице этикету при упоминании об укатившихся лица родственников застывали в скорби и всегда искажались тенью глубокой печали. А когда о внезапно укатившихся никто уже долго не вспоминал, тогда-то и торжествовала радость. И торжествовала она тем сильней, чем больше было так нежданно быстро освободившихся метров жилой площади, занимаемых когда-то куда-то укатившимися гражданами. Словом, очень много положительного было в этой чудесной программе. Очень многие граждане, например, вдруг сразу забыли про все свои стародавние проблемы, связанные с лишним весом. Пропадала вдруг у них докучавшая им давно уже ненавистная такая одышка. Нормализовывалось, наконец, кровяное давление. Быстро шло на спад количество обращений граждан в, оборудованные по последнему слову медицинской техники, просторные и светлые поликлиники города. Служба скорой помощи вскоре была и вовсе ликвидирована за ненадобностью. Вместо нее была развернута сеть небольших таких спортивных травмпунктиков, в которых всегда можно было получить кусочек ваты, смоченный зеленкой… Кроме того, существенно усовершенствовалась и инфраструктура города. Повсюду теперь можно было наткнуться на пункт заточки высокопрочных лезвий для дорогих коньков-подарков либо на центр обучения населения всем премудростям конькобежного дела. При пунктах и центрах круглосуточно функционировали магазины, солярии, бассейны с морской водой, фитнесс-центры и сауны. А все это, плюс ко всему, еще и дополнительные рабочие места. Дополнительные, так сказать, денежные потоки и пути решения многих социальных проблем. Это же все очень важно было для мегаполиса. Тем более для такого бурно развивающегося мегаполиса, как г. Люберцы. Поэтому про такую чушь как песок, гранитная крошка и (упаси Небо!) реагенты никто из правителей города уже давно и не вспоминал.

Нашлись, правда, отдельные недовольные и протестные все такие из себя граждане. Такие гнусы ведь находятся везде и всегда. В любом деле. При любой степени мудрости действующей власти они всегда найдут повод о чем-нибудь побрюзжать. Но эти скандалисты давно уже получили все то, что им, в конце концов, причиталось. Получили они уже давно травмы, не совместимые с жизнью. А как еще могло произойти без коньков-то да на беспощадном люберецком льду? Доупрямились они наконец-то до ручки и вот никому уже давно больше не докучают. А потому, что надо было вовремя учиться! И потому, что не надо никогда упрямиться! Проявляет власть о вас заботу, о незаметном таком и совсем даже никчемном, так вы будьте ей за это хотя бы молчанием своим благодарны. Не брюзжите никогда. Берите молча кусочек властной доброты и уходите быстро в норку свою. И сидите там себе молча. Не мешайте власти работать. Тогда и травм не будет у вас никаких. Не послушались. Случились травмы. Весьма прискорбно. Люберецкие правители очень сожалели об этом. Но зато теперь трепать ворчливыми языками и мешать их созидательной работе было уже практически некому. Остались одни довольные. И правители продолжали работать. Да еще как работать! Прагматичные правители города Люберцы всегда ведь помнили слова недавнего Председателя Правительства всея Руси: «Правительство — это вам не тот орган, в котором можно только языком…». И всегда непрерывно и напряженно так трудились по благоустройству вверенной им территории. Не трепали попусту языком. Возьмут, к примеру, правители и поставят над перекрестком убитых вусмерть дорог статую ангела-хранителя. И их расчет в который раз оказывается верным. Количество аварий и задавленных пешеходов на перекрестке резко сокращается. Работает — таки ангелочек! Не зазря поставлен! А куда он теперь денется? На нем теперь ответственность за все, что творится на этом опаснейшем перекрестке. И эту ответственность люберецкие правители даже закрепили законодательно. Выпустили они совершенно недавно закон: «Об ответственности скульптурной композиции «Ангел» за состояние травматизма на городских магистралях г. Люберцы». Вот и пусть теперь попробует ангелочек как-нибудь схалтурить. Тут же последует административная, а то и уголовная ответсятвенность. А что? Даром, что— ли, его туда поставили? Правители ведь свою работу честно выполнили. Вот пусть и он постарается. Одного бабла ведь вон сколько вложили!

Вложили-то вложили, но тут же, ничтоже сумняшись взяли и тиснули свои великие имена в основание статуи. А те имена, которые в основании не поместились, тут же легли на гранитные камешки, вокруг ангела аккуратно уложенные. И лежат себе там, как на знаменитом Арлингтонском кладбище в Северной Америке. Одни прохожие, читая эти свежетиснутые надписи на гранитных в скорби своей камушках сильно удивляются: «Так вот этот-то гад, жив ведь еще, чтоб ему пусто было! Мы же эту сволоту только вчера еще в Белом доме видели! Пугал он нас сносом «ракушек»! А куда мы будем машины ставить? Каков, подлец?! Нахамил и, быстренько под почетно-мертвого закосил!» А другие прохожие тут же вступают с этими злыми гражданами в перебранку: «Перестаньте кощунствовать в этом святом для нас месте! Не могли вы Афанасьича вчера видеть! Не мог он вас ничем пугать. Уж очень добрым он при жизни был. Садовые участки нам на очистных сооружениях выделил. Пусть небольшие, но зато очень ровные. Воняет, правда, там очень сильно и всегда, почему-то, воняет. Но зато какой хрен и огурцы с кабачками там вырастают! И ведь совсем немного взял с нас тогда Афанасьич! По-божескому просто. Это сейчас уже (когда Афанасьича не стало) некоторые типы говорят, что незаконно это все и документы у нас недействительны, кадастр какой-то поминают… Фу, слово какое мерзкое. По-всякому обидеть таперича все всуе норовят. А Афанасьич — нет, он нас никогда не обижал. При нём всё подругому было. Справедлив был. А камень уже два месяца как тут лежит. И написано на нем про Афанасьича. Поэтому — даже и не сумлевайтесь. Там он. Афанасьич-то. Под каменюкой этой тяжеленной. Горемыка-благодетель наш незабвенный». И слушая это все, понимаешь — абсолютно правильно ведь сделали все люберецкие правители. Сделали, чтобы, значитца, помнили их благодарные потомки! И будут теперь они, правители в смысле, жить во всех грядущих веках. А в ближайшей перспективе никогда не умрут они от внезапно нахлынувшей скромности. А что? Это ведь тоже очень даже хорошо. Хоть одной напастью, но всеж-таки по-меньше для них будет. Ведь, упаси Бог, с ними чего на почве этого скоропостижного приступа ложной насквозь скромности может приключится! Кто же позаботится тогда о незадачливых в извечной беззаботности своей безхитростных люберчанах? Вымрут ведь все. Зазря передохнут.

Ну а тем, кому все же не повезло на перекрестках (ну, не доглядел, к примеру, ангел, недоработал как-то — рвстерялся) хитроумные люберецкие правители тут же хлоп и проникаются заботой: «Надо, — справедливо думают они, — срочно организовать по этому безвременно убиенному память! Не только же нам великим она нужна-то, в конце-то концов! Людям ведь тоже хочется. Хоть кусочек, какой от памяти этой». Недолго они думают по этому поводу и — «Нате!» Сразу же другой памятник невдалеке от своего правители эти ставят. Тоже совсем недалеко от злополучного перекрестка. А для этого вначале найдут они на свалке развалившегося вертолетного завода ржавые останки некогда грозной машины, добротно помазюкают их зеленой краской и повесят на списанный столб уличного освещения в изрытом (для дизайну, конечно же) противотанковыми рвами и бомбовыми воронками типовом люберецком дворе. Повесят и напишут у подножия столба какую-нибудь трогательную надпись, посвящая ее тем, кто так и не дошел до своего дома. А на открытии памятника еще и тоскливо споют, подпевая надорванными в скорби голосами приглашенному по такому случаю батюшке: «Вечная па-а-мять!» При этом совершенно непонятно кому посвящена эта память, кто этот потерпевший, откуда и куда он шел и почему, всеж-таки, не дошел он. И это, наверное, правильно. В этом случае, вроде как о всех этих недошедших куда-то бедолагах, память получается. Обезличенно как-то все, не как там — под ангелом, но всеж-таки тоже, какая-никакая, а память. Ангелов на всех не напасешься. В том числе и на тех, кто потерпел неудачу на этих скорбных в разрухе своей направлениях автомобильного движения, когда-то по ошибке названных в Люберцах дорогами. А кто им был виноват, недошедшим этим? Надо было перебегать быстрее или же тише ехать. И при этом не выпивать. Выпивать можно только дома. В меру. А выпив, пусть даже и в меру, из дома ни в коем случае не выходить. Тогда не придется тратиться правителям ни на какие памятники. Можно будет тогда и какие другие вопросы порешать. А пока львиная доля денежных знаков из городской казны продолжает кристаллизоваться в скорбные монументы, но, надо отметить, надписи на граните становятся год от года конкретней и осмысленней. Понятное дело — совершенствуются правители, развиваются. Однако мелкие семантические недоработки все равно имеют место быть. Так, к примеру, не так давно, соорудили правители еще одного скорбящего ангела, а на постаменте указали выгравировать вполне понятную в самом начале своем фразу о скорби по всем павшим на недавно прошедших войнах. Правильное начало. А потом вдруг: «В назидание потомкам». Что, спрашивается, назидают правители потомкам? «Откосить» любыми путями от армии, чтобы нигде не пасть? Или же наоборот, срочно найти такое место, где можно гарантированно пасть и попасть под юрисдикцию надписи, выгравированной на скорбном монументе? Нет, было бы понятно, если бы абсолютно все городские правители одновременно и публично бросили бы пить, курить и нецелевым образом расходовать казенные деньги, а потом соорудили по этому поводу какую-нибудь стелу с соответствующим назиданием. Тогда все ясно, правители как бы сказали потомкам: «Делай как мы!» Но этого-то ведь пока не наблюдается. Поэтому-то и смысл этого назидания потомкам пока не совсем понятен. В общем, есть еще отдельные недоработки у люберецких правителей в лингвистике, но ведь и прогресс их уже заметен!

Справедливости ради, надо отметить, что громоздящиеся повсюду скульптуры и памятники — это все, как говорится, мелочевка. Обыденность и текучка все это. Особенно же много мудрым люберецким правителям удалось сделать в части освещенности и без того блистающего многообразием разноцветных огней мегаполиса. Пусть некоторые жлобы из других регионов необъятной страны обвиняли их при случае в излишней расточительности. Но люберецким — им все по фигу. Люберецкие правители всегда игнорировали эти недальновидные в очевидной глупости своей и такие мерзкие инсинуации. И по ночам мегаполис являл собой море разноцветных огней и замысловато подсвеченных высотных зданий. Жителям мегаполиса это, конечно же, доставляло некоторые небольшие неудобства во время их чуткого сна, но проблема очень просто решалась покупкой плотных штор. Правители и здесь не скупились и шли на новые траты, закупая шторы для населения. А население при этом здорово экономило на электричестве! Ведь наружное освещение было таким ярким, что в вечернее время дополнительного внутреннего освещения квартир не требовалось вовсе. Надо было только не полениться и пошире раздвинуть плотные в халявности своей оконные гардины. Тратить электроэнергию населению приходилось теперь только на бытовые приборы. Но самым главным из того, чего удалось достичь люберецким правителям с помощью такой вот грандиозной иллюминации, было то, что практически полностью была искоренена в мегаполисе уличная преступность. Знаменитые люберецкие уличные бандиты, привыкшие творить свои темные делишки исключительно под покровом ночи, теперь этого покрова лишились и пришли в полнейшую растерянность от такого светового обилия. Они начали чувствовать себя насекомыми, препарируемыми под ярким светом микроскопа и, в конце концов, трусливо расползались по другим, менее освещенным регионам страны.

Можно еще долго петь оды мудрости нынешних люберецких правителей, но главное — итог. А итог состоял в том, что все в порядке было на этом отдельно взятом пятачке земной поверхности, по которому топал сегодня Жека. Решил он сегодня немного развлечься. Решил покинуть он благословенные Люберцы и посетить одно из окраинных его поселений. Мы уже не раз вспоминали эту отстойную люберецкую окраину, называемую Москвой. Что несло его в эту клоаку? Все дело в том, что был у Жеки в этих трущобах один любимый кабачок. В этом любимом Жекином заведении всегда собирались довольно успешные и состоявшиеся уже давно люди. В основном это были маркетологи типа Жеки, даже кое-кто иногда забредал туда на огонек и покруче. Немного по-VIPестей самого Жеки. Но это случалось редко. Таких людей в Люберцах было не так-то и много при громадном изобилии кабаков. Были, правда, случаи, когда в кабак пытались проникнуть какие-нибудь отстойные лузеры. Однако этих случайно-залетных во хмелю лузеров уверенно отсекал бдительный и жесткий фейсконтроль. Несмотря на изысканность местной публики, кабак носил какое-то странное, отстойное просто какое-то название. Может, как раз этим названием он и вводил в заблуждение залетных лузеров. В общем, несколько приземленно, коротко и просто назывался этот кабак — «Яма». И никто не мог вспомнить, кто и когда его так назвал. Много раз пытались это название поменять. Устраивали даже конкурсы среди посетителей на выдумку нового, более продвинутого названия. Но, в конце-концов, все всякий раз заканчивалось, как всегда, ничем. Неудачей все заканчивалось. Очередное победившее в конкурсе название почему-то никогда не находило отклика в душе хотя бы одного из многочисленных кавказских хозяев заведения, и старая вывеска оставалась висеть дальше. Жеке это название временами даже нравилось. Чаще всего летом. В неистовую летнюю жару это название обещало прохладу. Во всех остальных случаях от названия веяло либо могильным холодом, либо смрадом бурно разлагающихся испражнений. Лучше бы, конечно, это был бы какой-нибудь «Погребок». Все же не так печально и отстойно как «Яма». Но предложенный Жекой «Погребок», к великому его сожалению, в свое время не прошел по конкурсу. В одном из конкурсов как-то раз победило название «На дне». Но вывеска не поменялась. Видимо, из соображений экономии. В общем, какой-то злой рок висел над этим кабаком. Вернее, над его названием. А может, это прилипчивое название каким-то образом сублимировало все в этом кабаке происходящее? Вряд ли. Все же такие приличные люди в нем всегда собирались.

Тем временем видеоролик продолжал свое вращение и Жека шел в своем черном до пят фланелевом пальто, поминутно поправляя развевающийся на холодном осеннем ветру длиннющий белый шарф. Любил он прогуляться пешком. Любил проветрить свою вечно пьяную и обдолбанную голову. А поэтому шел он сначала по улице Интернациолистов, затем свернул на Комсомольскую улицу, потом на Инициативную и, пройдя знаменитый своей потрясающей воображение шириной Люберецкий автомобильный туннель, недавно открытый после капитального ремонта, вышел, наконец-то, на Октябрьский проспект. Пройдя Октябрьский проспект, Жека вышел сначала на Лермонтовский проспект, затем на Рязанский, прошел улицы Нижегородскую и Таганскую и пересек, наконец, Тагнскую площадь, а затем и Садовое кольцо. Проходя Краснохолмский мост через речушку Москва, Жека останавливается и долго смотрит на мутную воду. Он всегда надеется увидеть там хоть какую-нибудь живность. Пусть даже рыбу-мутанта. Пусть даже с тремя головами, но обязательно живую. Он вовсе даже не собирался никого ловить в этой речке. Тем более не собирался он есть то, что в этой речке водится. Осетра там явно нет, в этой мути, а кроме осетрины Жека давно уже принципиально никакой рыбы не ест. Он смотрит на эту жидкую грязь, протекающую под его ногами, в надежде увидеть уже даже не мутанта, а хоть какие-нибудь признаки жизни, хотя бы какую-нибудь дафнию! Ведь какая-никакая, но это все же ведь речка! Но нет. Ни рыбы, ни мутантов с Неглинки, ни дафний. Признаки жизни, конечно же, время от времени проплывают по речке. Но все это были признаки другой жизни. Это те признаки, наблюдение за которыми приводит к еще большему жизненному разочарованию. И в очередной раз Жека огорченно плюет в мутные желтые волны и идет дальше.

Продолжая свое целеустремленное движение, Жека еще немного плутает по узким улицам этой серой окраины столицы. Он идет по Нижней Краснохолмской улице, сворачивает на Новокузнецкую улицу, далее движется по Пятницкой улице и переходит реку Яуза через узкий, раскачивающийся от ветра Чугунный мост. На мосту он долго стоит, пристально вглядываясь в могучие волны большого количества зловонной воды этой некогда величайшей среднерусской реки. Опять разочарование. И в который раз уже огорченно плюет Жека в мутно-желтые воды и, продолжая движение, вновь переходит речку Москва, змеей извивающуюся среди холмов этой отстойной местности. На Москворецком мосту Жеке наконец-то улыбается удача. В мутных волнах этой отстойной речушки он замечает, наконец, нечто необычное. Этим нечто среди мирно покачивающихся на волнах фрагментов фекалий какого-то не вполне земного происхождения являлся медленно уплывающий вдаль и вполне обычный такой труп типичного московского бомжа в типовом грязном ватнике. На широкой груди трупа сидела хищная ворона и торопливо клевала трупов глаз. Казалось бы, ничего необычного для гнилостных тех мест не происходило. С наступлением холодов начинался массовый падеж бомжей. А их остававшиеся пока существовать товарищи часто поступали с трупами простым таким и незамысловатым образом: они поднимали падшую особь своими натруженными мозолистыми руками и бросали ее с моста. Бросали, предварительно не забыв снять с этой особи представляющие для этого строгого общества интерес ценности. А куда им, бомжам, было деваться? Если бы они попытались поступить в соответствии с действующим законодательством, то приобрели бы дополнительное количество проблем на свои и без того уже измученные различными инфекционными болезнями задницы. А у бомжей у этих, у них ведь и так, как говорится, целый день забот не впроворот. А тут еще надо дополнительно и конкретно так похлопотать. Во-первых, надо как-то вызвать милицию, а во-вторых, ее еще надо ведь и дождаться, провалив тем самым адрес своего конспиративного лежбища. Поэтому место стоянки этих современных «древних» людей после уезда милиции и труповозки надо будет им срочно менять. А это непростая задача для мегаполиса с высокой плотностью населения. Вот так, казалось бы плевый совсем вопрос, а сколько сразу возникает проблем у большого количества достойнейших людей! Проблемы милиции-то вкупе с проблемами труповозов — это еще пол-беды. Эти ведь, как никак на работе. А бомжи? И хорошо еще, если проблемы непритязательных этих людей иссякнут после вынужденного переселения. А то ведь еще может приехать какая-нибудь излишне любопытная милиция и начнет какие-нибудь совсем уж странные вопросы задавать. На которые неудобно отвечать. Даже. Маловероятно, конечно же. Но вдруг? Например, милиция может спросить: «А куда делась обувь с этого скоропостижно усопшего гражданина?» Или: «А откуда это у безвременно почившего гражданина появились синяки на судорожно прижатых к давно остывшему телу локтях?» И пошло-поехало: допросы, очные ставки, протоколы и т. п., и т. д. Любопытство, как известно, это ведь не порок. И кому, спрашивается, это все надо? Никому. Ни бомжам, ни милиции (допрос бомжа в замкнутом помещении, он ведь дорогого стоит-то!), ни труповозам (с кого им бакшиш-то требовать?). Вот поэтому-то и хоронят бомжи своих павших товарищей, как погибших в боевом походе моряков. А что, некоторые из усопших бомжей, которые поудачливее всех были, доплывали-таки аж до синего Каспийского моря. И случалось это порой не только благодаря их упорству и проявленному в пути героизму. Такому успеху порой способствовало известное желание граждан и побережных правоохранительных органов избавиться от дополнительных для себя проблем. Прибьет, например, такого отважного вояжера в камыши какого-нибудь берега. А на берегу садово-огородническое товарищество. Граждане отдыхать приехали, а тут такая вонь. Бдительные в брезгливости своей граждане, зажимая носы, гундосо сигнализируют об этом милиции. Милиция сначала долго сомневается: «Да не может быть! Чтобы в нашем-то районе и такое?! Это, наверное, такое причудливое бревно. Сильно воняет трупом? Вы что-то путаете — это, наверное, налипшая на бревно тина так пахнет. Жара-то какая стоит. Нет-нет, нам сейчас некогда. Утром киллеры опять бригадира комбайнеров завалили. Да нет, в этот раз другого. Того, которого прошлый раз завалили, тот встал почти сразу. Здоровый мужик. А это другой бригадир. Похилее первого будет. Пока не встает. Лежит, охает. Дробь из башки своей ржавым гвоздем выковыривает. Словом, очередная «заказуха» свалилась на нашу голову. Объявлен план «Перехват». А вы тут со своим вонючим бревном лезете! Так что отвалите покедова, от нас граждане-дачники! Не до вас нам сейчас. Подождет бревно ваше». И все. Переговоры сорваны. Труп-бревно подождет-подождет, да и пойдет себе по-тихонечку ко дну. А на дне, там любимые всеми рыбаками раки— трупоеды и трупоеды же сомы. Пир будет. Вот из-за этого пира и не видать никогда этому неудачливому трупу морской шири.

Но всеж-таки бывает иногда и такое, что милиция все же приезжает. Даже очень быстро приезжает. Например, когда трупешник этот вдруг возьмет, да и сдуру свернет лихо с фарватера в какой-нибудь элитный яхт-клуб. Элита морщится. Элита платит. Милиция быстро приезжает и проводит тщательный осмотр места происшествия сквозь запотевшую в спешке лупу: «Так, так, так. Трупешник. Причем очень уж давнишний какой-то. Застарелый и можно сказать, заведомо бесперспективный совсем такой трупец. И все это безобразие на моей самой передовой в районе территории? Стопроцентный, такой «глухарь» (или же «висяк», в зависимости от диалекта проплываемой трупом местности)! Падение показателей раскрываемости. Да на фиг он нам здесь сдался?! Пусть плывет к Кузьмичу, на соседнюю территорию». И веточкой так, раз-раз, стыдливо — и оттолкнут путешествующего героя от берега. Он и плывет себе дальше. Упорно так плывет он, отталкиваемый веточками, палочками, досточками, бревнышками по уже полноводной реке Москва, впадая в речку Оку и далее в речушку Волга (кстати жители, населяющие берега Камы, не считают Волгу великой русской речушкой. Они считают, что именно Волга впадает в Каму, которая уже и впадает в Каспийское море. А что? Посмотрите на карту и попробуйте опровергнуть!) И, наконец, вот оно! Теплое южное море! Впечатляющие просторы всегда штормового Каспия! Теперь немного еще поплавать и не стыдно уже и на вожделенное в песчанности своей и прохладное такое дно. В полном, как говорится, соответствии со славными морскими традициями! Последний парад наступает… Из глубины беззвучно подъсплывают русалки и оказавшись на морской поверхности, начинают заунывно петь своими противными, убаюкивающими потенцию голосами: «Лучше лежать на дне, в тихой прохладной мгле — чем мучиться на этой проклятой земле…». Какой потрясающе красивый конец! Даже как-то завидно в глубине души, правда, где-то совсем уж очень в глубине… Туда, в глубину эту, лучше бы вообще никогда не заглядывать.