Предисловие

Нынешнюю ситуацию отечественной культуры отличает текучесть и изменчивость элементов ценностно-мировоззренческой сферы, образование самых нетрадиционных их комбинаций и систем. Понимание данной ситуации невозможно без обращения к вечным и предельным вопросам, которые относятся к философскому знанию. Философия удостоверяет как актуальную форму вопросов, так и сферу вариативности ответов на них, которая не безгранична, но достаточно определенна, в такой же степени, в какой достаточно определенным представляется наш мир.

Абсолютные границы вариативности ответов на предельные вопросы проявлены уже в момент первичного самоопределения философии – в рамках античной метафизики, где набор принципиально возможных ответов развернул спектр расходящихся фундаментальных дискурсов. Таким образом античная метафизика оказалась парадигмальной в отношении любых мировоззренческих и метафизических конструктивных движений, что делает возможной рефлексию их становящегося содержания посредством нового перетолкования античной метафизики. Не случайно на рубеже культурных эпох, на каждом новом витке истории происходит постоянное возвращение к древним истокам. То есть осмысление прошлой культуры выступает как форма самоосмысления индивида и общества (Х. Г. Гадамер).

Перетолкование античной метафизики на современном этапе начинается с освобождения от традиционной для прошлых веков интерпретации теоретических конструкций через призму борьбы идеализма и материализма. Попытка понимания – то есть попытка повторить первоначальное движение изнутри исследуемого предмета в область его выражения – позволяет обнаружить имманентную метафизическим конструкциям, подлинно осевую проблематику, образующую смысловое поле философской системы. И в качестве таковой предстает не вопрос изначального первенства идеи или материи, но дилемма Единого – многого. Именно эта проблема составляет призвание философии, обуславливая ее возникновение и принципиально оправдывая ее существование в дальнейшем.

Центральное место проблемы Единого в философии признается теоретиками постмодерна. Более того, противостояние онтологии Единого и онтологии, модернизированной в духе меризма, оказывается первостепенной проблемой для современной философии. Предметом же предлагаемого исследования является логика раскрытия осевой проблемы Единого в истории античной метафизики, которая задает последовательную трансформацию философского мышления посредством образования самодостаточных дискурсов.

Общая цель нашего исследования – не воспроизвести в очередной раз содержание метафизических систем античности, состоявшееся в известных текстах, но проявить не получившие выражения исходные интуиции и базовые схемы мышления, определяющие целостность и динамику этого содержания. Цель оказывается производной от собственных свойств объекта исследования – античной метафизики, которая не только различала "вещь" и "бытие в качестве этой вещи" (" ")¹, но постоянно совершенствовала и утончала это различение. В общем смысле "бытие в качестве этой вещи" представляет некий горизонт, фокусирующийся в вещь: не переставая быть горизонтом, оно сгущается на границах вещи и втягивает вещь в отношения с тем, что за ее границами. Таким образом, "бытие в качестве этой вещи" вопрошает другие вещи, размазывая в акте трансформации границы этой вещи. Поэтому, если рассмотрение вещи осуществляется в масштабе этой вещи, рассмотрение "бытия в качестве этой вещи" предполагает сверхвещный масштаб определенной смысловой целостности, образованной по некоей мыслительной схеме. В соответствии с этой принципиальной установкой мы видим каждый конкретный, выраженный в категориальной системе дискурс в общем потоке смысловой трансформации, который поддерживается активирующими рефлексию импульсами остро трагического мирочувствования и одновременно бессознательной интенцией к исправлению (совершенствованию) миропорядка в жизнеутверждающем ключе, что совершается в границах, определенных дилеммой Единого – многого.

История античной философии традиционно пишется как рационально-позитивистская интерпретация посредством попыток восстановления оснований таинственного "греческого гения", которые представляются либо "социально-культурными характеристиками эпохи", либо "обликом древнего грека" (например, у Б. Рассела, М. Мамардашвили), "в сознании и душе которого конституировалось философствование как особое занятие", и этот "облик" оказывается абстрактной индивидуализацией все тех же характеристик античной культуры. "Таинственный греческий гений" ловится абстрагирующей рефлексией в сеть внешних ему обстоятельств, которые, тесно окружая, не оставляют "гению" неприкосновенного пространства бытия, стремятся собой его исчерпать.

Но метафизика – это способ предельного вопрошания (М. Хайдеггер). Метафизические вопросы обращены не просто к природе, истории, языку и пр. самим по себе, в них захватывается и сам вопрошающий². Стало быть, метафизические вопросы побуждаются не праздным любопытством, а интенсивным переживанием, подобно тому, какое Лев Шестов предположил относительно Кьеркегора: "Киркегард почувствовал, что начало философии… отчаяние: de profundis ad te, Domini, clamavi (Из глубины взываю к Тебе, Господи! Пс., 130, 1-2) "; "открыл в себе и других безотчетный… страх… страх перед Ничто"³.

Переживание, заложенное в фундамент философского дискурса его основателями, оказывается доступным для последователей в той мере, в какой оно выведено из имманентной глубины на поверхность смысла, конституирующей внутреннее и внешнее, свое и другое. Собственно поверхность – главный пункт интереса философии, поскольку поверхность, открывает бытие по обе стороны (внутри и вне) и является одновременно преимущественным местом существования самости (погружаясь в недра жизни организма и отлетая от собственного телесного бытия, человек равным образом находится "вне себя"⁴) и местом смысла. Поверхности выразительны, существенно репрезентативны. Древние греки оставили нам совершенные конструкции поверхностей – культурные символы (Аполлон, Дионис) как универсальные формы жизнеосмысления, в которых запечатлены "эмоционально-трансцендентные акты" (по Н. Гартману⁵) переживания человеком реальности, где вступают в острое противоборство внешний и внутренний мир.

Вечное возвращение древней метафизики возможно постольку, поскольку существует возможность вжиться в культурный символ, который как античный оракул согласно Гераклиту: "Oute legei oute kryptei alla semainei" ("И не говорит, и не скрывает, но подает знаки")⁶.

Глава 1. Предпосылки метафизики

1.1. Утвердительная дизъюнкция

"Существующее нечто есть вещь"⁷. Существующее нечто – определенное, частное, конечное, преходящее. Такому нечто противостоит абсолютная полнота бытия, где не различены никакие части, – "ничто". Когда в абсолютной полноте бытия начинают проступать контуры отдельных качеств, объемов, тотальная неразличимость ничто обращается в совокупность нечто – отграниченных друг от друга вещей.

Действительно, как подчеркивает Делез, существуют два прочтения мира: "различается только сходное" и "сходство может быть только между различным". В ничто нет ни сходства, ни различия; космос же как нечто, состоящее из частей, обратившихся вещами, становится только посредством различения: вещи утверждаются благодаря их различению, то есть они являются объектами одновременного утверждения, потому что утверждается их различие, поскольку различие само становится тотальным утверждением.

В космосе вещи ограничивают друг друга. "Будучи ограничивающим, нечто, правда, низводится до того, что само оно оказывается ограничиваемым, однако его граница как прекращение иного в нем, в то же время сама есть лишь бытие этого нечто: благодаря ей нечто есть то, что оно есть, имеет в ней свое качество"⁸. Итак, если вообще есть нечто, то оно ограничено другим. Нечто всегда положено другим, то есть нечто существует постольку, поскольку существует другое. Различение действительно первично. Различение как таковое материализуется в границе. Граница – формирование поверхностей, которые позволяют различенному внутри себя быть собой, а не другим, и соотноситься с другим только внешне. Поверхность и представляет собой материальность, а если материальность оформлена выражением в ней внутреннего бытия, то – телесность вещи. Ничто, равное абсолютной полноте бытия, не содержит границ, а значит, не имеет поверхностей, и как таковое оно бестелесно, нематериально.