Антиидеи

Нравственное в жизни существует реально тогда, когда оно крепчайшими нитями связано с субъективным жизнеощущением человека, его убежденностью, а не только провозглашено в общественном мнении. Это несомненно. Сложность положения человека в мире и сложность положения добра в его душе – оба они связаны, просвечивают один через другой. Внутриличностное, активное моральное начало оказывается в непосредственной близости к самым жгучим коллизиям исторического хода событий. Нравственная убежденность, личные искания и социальное действие тесно между собой связаны; их сплав формирует не только моральный рассудок индивида, но и закрепляется во всем эмоционально-волевом строе его характера.

Иногда говорят: «Когда исчезает человек, остаются одни моральные правила». Это изречение верно по отношению к этике формально-авторитарной, но не гуманистической, марксистской. Последняя никогда не сводила мораль к набору жестких правил, стоящих вне и над субъектом, отвлеченных от условий его жизнедеятельности. Мораль ею рассматривалась как сокровенный, положительный стимул совершенствования человека, как общественное, человечески-гуманное начало, превратившееся в интимно-личный порыв, в необоримое устремление мысли и сердца. И именно поэтому марксистско-ленинская этика такое значение придает формированию нравственного идеала у личности. Идеал – та общая, собственно моральная идея и цель, которая внутренне организует весь нравственно-психологический мир личности, это, по словам В. И. Ленина, «нравственно высшее». Человек, нравственная жизнь которого освещена высоким идеалом, может многое вынести, перебороть, победить. Во внутриличиостной жизни он имеет такую опору, которая дает ему уверенность, надежду, служит источником энтузиазма и радости, придает смысл его жизнедеятельности, ощущение сопричастности воплощению исторической справедливости. Удары, от которых индивид иного нравственного склада падает, теряет свое человеческое достоинство, свое «Я» как ценность, не могут вывести из строя человека с идеалом. Идеал – тот компас личности, по которому она направляет свою жизнь в нелегкое плавание по океану ценностей. Крушение идеала, бывшего корневым компонентом духовного строя личности, оборачивается самыми печальными последствиями, нередко заканчивается крахом целой жизни, распадом личности. Замена одного корневого идеала на другой – процесс крайне болезненный, нравственно-психологически требующий перестройки всей структуры нравственного сознания человека, нередко он по плечу только натурам очень сильным, жизнелюбивым. Морально цельный человек не выносит сознательного предательства своих принципов. Если это предательство все же совершено, наступает разложение нравственного самосознания. Вслед за мучительными угрызениями совести, которые заполняют всю душу человека, наступает ощущение пустоты, утраты, которой нет возмещения или утешения. Чувство собственного достоинства гаснет, поколебленное предательством. Таковы последствия сознательного отказа от идеала, кризиса идейной убежденности личности.

Доброта может быть только самозабвенной; построенная на расчете личных потерь и выгод, «доброта» – это уже не доброта, а добродетельная расчетливость. Самозабвенность, конечно, не тождественна самоотверженности, но она крайне близка ей, как эмоционально-волевое ее основание. Самоотверженность же означает сознательное следование какому-либо идеалу, нравственной идее, т. е. прямо вытекает из идейности, из моральной убежденности. Между самозабвенностью н самоотверженностью, между добротой и идейностью человека существует, таким образом, внутренняя связь. Вот почему появление противоположности, несовместимости доброты и идейности говорит о внутренних разрывах нравственного сознания личности. На коллизии ее духовно-нравственного развития и опираются сторонники утверждения о несовместимости доброты и идейности. Самоотверженность понимается ими искаженно, как жертвенность, как отрицание ценности личной судьбы и жизни, приносимой на алтарь чего-то ей враждебного. Но самоотверженность вовсе еще не жертвенность, такой она становится лишь в нездоровых социально-нравственных отношениях людей. Жертвенность – извращение самоотверженности (и самозабвения как ее эмоционально-психического момента). В межличностных отношениях, в микросреде она ведет к ослаблению и угасанию чувства достоинства, к доброте вялого, тряпичного существа, к вынужденной доброте жертвы. К доброте пассивной, а не активной, к такой доброте, которая теряет свое основное качество – согревать других людей теплом активно заинтересованного сочувствия, проникновенного стремления к взаимопониманию. Это уже скорее не доброта в ее подлинном смысле слова, а покорность, непротивление, смиренность – иначе говоря, все то, что находится в опасной близости с равнодушием. Качества индивида, весьма удобные для окружающих его людей, но вряд ли могущие очеловечить их внутренний мир, окрасить радостью подлинной сопричастности их нравственное самочувствие. Если эти качества возобладали в характере человека, если они стали основными моральными чертами, то ценность такой «доброты» резко падает в глазах окружающих. Таких людей считают «добренькими», а не добрыми; и в этом есть свой резон: просто «добренькое» по значимости, масштабности, активности соразмерно мелкому, слабому, незначительному в духовном богатстве внутреннего мира человека. Доброта же выражает высокие, страстно-сильные, значительные ценности этого мира.

Жертвенность, следовательно, может проявляться на разных уровнях социально-нравственных связей: в межличностных взаимоотношениях она принижает доброту до роли безропотной служанки чужой воли, до покорности, граничащей с равнодушием и безвольной пассивностью; в крупно-масштабных, социально-исторических отношениях она выливается в фанатичность экстремистского толка, в отрицание ценности, достоинства другой личности. Жертвенность извращает, таким образом, и идейность и доброту. Она враждебна им обоим, а не есть некий специфический продукт одной идейности. А это означает, что противопоставление их друг другу на этом основании неправомерно.

Никто так не воевал против «идейности», отнимающей у человека его «свободу», портящей его нравственное чувство, никто не высказал столько горьких сомнений и предупреждений против бездумного, слепого служения идеалам, идеям, как Ф. М. Достоевский. Но и он обостренной мыслью и чутким сердцем художника не мог отказаться от признания основополагающего значения идеи (идеала) в жизни людей, сам становясь страстным ее защитником, отстаивая ее особые права как в судьбе отдельного человека, так и в жизни народа, нации, человечества. Это ему принадлежат слова, что без высшей идеи вообще не может существовать ни человек, ни нация. А высшая идея, когда она располагается в моральной сфере, представляет собой идеал. Именно в следовании идеалу Ф. М. Достоевский видел наивысшую цель, заданность жизни личности, самое трудное и самое благородное ее предназначение. «Будьте мужественны, формируйте ваш идеал» – вот удивительно емкие слова, сказанные им другим людям. Именно здесь, в этих своих положениях, а не пессимистических сомнениях он был прав. Идеал, как общая моральная идея, действительно должен открывать человеку неизмеримость его возможностей, его душевную силу, красоту его сокровенно-индивидуальных запросов и потенций.

Устои индивидуальной нравственной жизни, лишенные связи с передовыми социальными ценностями, оторваны от общего идеала жизнеустройства (т. е. гармонического сочетания желаемой общественной и личной жизни), принижаются в своем значении, тускнеют и теряют большую долю побудительной силы, а в некоторых случаях – разлагаются. Вопрос об отношении индивидуальной морали к общему идеалу жизнеустройства – это на самом деле капитальный вопрос, возникающий на одном из основных перекрестков во взаимодействии личности и общества, личности и класса, личности и коллектива. Идейность и нравственная солидарность как раз и помогают сохранить человечность и доброту в самых сложных, кризисных ситуациях. Прав был советский педагог В. А. Сухомлинский, когда написал, что «без высокой потребности человека в человеке нет преданности идее»1.

1 В. А. Сухомлинский о воспитании, с. 224.

А такая потребность и есть потребность в доброте, в его творении в социальных отношениях.

Сопричастность, соучастие в жизни другого человека – это и ответная сопричастность. Причем даже тогда, когда она выступает только как возможность и уверенность, она неизмеримо укрепляет душевные силы, стойкость личности к огорчениям и трудностям быстротекущей жизни, ибо верно, что:

На земле всего дороже, Коль имеешь про запас То окно, куда ты сможешь Постучаться в некий час2.

2 Твардовский А. Т. Василий Теркин. М., 1980, с. 220.

Даже первое, приближенное знакомство с коммунистическим пониманием убежденности, моральной преданности показывает, что она не имеет ничего общего с той отвратительной картиной, что нарисована нашими противниками. И дело здесь не только в ином понимании доброты, но и в ином, отнюдь не примитивном, понимании убежденности. Последняя никогда не означала в коммунистическом мировоззрении морального фанатизма чуть ли не религиозного толка. Коммунистическая идейность и убежденность противоположны слепой вере. Мировосприятие, построенное на нерассуждающей вере, действительно сродни фанатизму, который может вести к самым тяжелым аморальным поступкам. Такая вера не означает сознательной идейности, исключает личные искания и выбор, содержит в себе элемент духовно-психологической принудительности; она авторитарна в худшем смысле этого слова и потому внедряется с помощью методов внушения, а не убеждения. Даже принятая индивидом добровольно, она отнимает у него способность к самостоятельному моральному выбору и оценке, превращает его в манипулируемое со стороны существо. И такое мировосприятие характерно не только для религии: реакционные социальные движения (даже ей враждебные) всегда имеют тенденцию облачаться в форму слепой, нерассуждающей веры. Их активизм подкреплялся этой верой, вызывая моральный фанатизм, схожий со средневековой инквизицией. Любознательность, пытливость человеческого ума, сомнения и искания, духовно бесстрашное принятие истины, субъективно-свежее восприятие доброты, уважение к автономному гласу совести и т. п. не менее страшно для таких движений, чем для самых темных религий. Замена истины в мировоззрении слепой верой ведет к безудержному волюнтаризму тех, кто манипулирует массой, зараженной этой верой. В этом случае в конце концов извращается и сама мораль, происходит перерождение заключенных в ней нормативных ценностей. Моральный фанатизм одиночки, хотя он и может причинить много горя окружающим, менее опасен, чем фанатизм, помноженный на активизм зараженной авторитарной верой массы, приученной к слепому повиновению. Здесь от веры в «идею», во «что-то» легко переходят в веру в «кого-то»; здесь возникает тенденция передоверять собственные моральные решения, уклоняться от личной нравственной ответственности за выбор ценностей и ориентиров поведения.

Разумеется, вера входит как психический элемент в убежденность, преданность тем или иным идеалам у личности. Однако вера вере рознь. В коммунистическом мировоззрении она не предпосылка, а вывод, вытекающий из сознательного выбора и отражающий опыт жизненной борьбы человека, несущего на себе полноту нравственной ответственности за все последствия своего поведения. Она не нечто неприкосновенное, абсолютное – она этим опытом проверяется, уточняется, укрепляется. Вера – это эмоциональная энерция моральной убежденности и только. Она не фундамент, а скорее надстройка над всем опытом революционной переделки мира; она не боится просвещения, в том числе морального; через него она испытывается и развивается. Нельзя ничего принимать на веру – таково требование марксистского мировоззрения; в здоровом сомнении основоположники марксизма-ленинизма видели не только важное условие научного поиска, но и необходимый момент диалектики вообще (хотя только момент), в том числе и отношения человека к миру. В убежденности вера вытекает из правоты, правды, а не правота из веры. В известном смысле это уже совсем не вера в ее обыденном, традиционном понимании этого слова. Скорее это явление можно назвать стойкой нравственной ориентацией, вобравшей в себя все элементы психической жизни субъекта: его сознательные оценки, цели, мотивы и устремленность чувств, его волю, жизненный опыт и ставшие подсознательными, привычными стимулы, потребности жизнедеятельности. Подобная ориентация в основе своей качественно отличается от слепой веры и играет принципиально иную роль в нравственной регуляции поведения людей. Не потому ли современные противники коммунизма столь откровенно, цинично открещиваются от всякой идейности, воинственно атакуют моральную убежденность, что сами представляют духовных апологетов цивилизации, находящейся в перманентном состоянии нравственного и мировоззренческого кризиса, где былая идейность и убежденность давно себя исчерпали? А. Швейцер был, пожалуй, прав, давно заметив, что ускоренно «пошла на убыль… энергия убеждений, составляющих фундамент культуры» буржуазного общества, и что с той поры, «подобно безродным и никогда не трезвеющим наемникам, мы бредем без мировоззрения во все более сгущающемся мраке жизни, готовые одинаково преданно служить и возвышенному, и низкому»1.

1 Швейцер А. Культура и этика, с. 36, 89.

Мировоззренческие основы нравственности и личная идейная убежденность не только взаимно связаны, они обусловливаются состоянием той социальной среды, моральным тонусом общества, где приходится действовать человеку. В обществе отчужденных, извращенных нравственных отношений неизбежно возникает мировоззренческий кризис моральной убежденности. Здесь-то и возникают, как грибы после дождя, ложные мировоззренчески и иллюзорные нравственно-психологически способы «самовнушения», придающие видимость высшей ценности тем или иным образцам жизни буржуазного обывателя. Эти утешительные иллюзии выступают как бы в роли эрзац-мировоззрения, закрепляясь преимущественно на эмоционально-волевом уровне психики индивида.

Это может быть так называемый эскапизм, т. е. стремление индивида скрыться от тягот капиталистической действительности, спрятавшись в личном убежище – семье, приятельской компании, увлечении спортом, причудливом хобби. Давая известный простор развитию способностей и влечений человека, эти «убежища» создают временную иллюзию значимости и личной осмысленности жизни. Но только, как правило, временную и ущербную. Во-первых, они достаточно подвержены колебаниям социальной почвы, каждое из которых может разрушить облюбованное одиночкой «убежище». Во-вторых, даже если индивиду удается сохранить это укрытие от общественных бурь и перемен, он не может не ощущать со временем однобокости, незначительности тех ценностей жизни, на которых он (будь то спорт или хобби) хотел самолично декретировать свое «счастье», независимое от общества. Внутренняя неудовлетворенность, ощущение горькой обделенно-сти существования, изолированного от крупномасштабных ценностей жизни, обычно постоянно преследуют эскаписта. Кроме того, превратив оазис личной увлеченности в форпост против общества, он постоянно сталкивается с опасным соблазном соскользнуть на путь мизантропии.