Все волновало нежный ум, отщипывавший понемножкуот грозди виноградной шум — звездой мерцающую крошку,зелененькую… плоть стихов жестка была и кисловата,а мне-то думалось: готов служенью муз я, и усладасближенья звуков и вещей в слияние, блаженство, в прелестьскрепленных рифмами речей уже в душе моей пригрелись.Всему виною «Беломор» и кофе черный с Пастернаком,гормонов пылких перебор, производимый зодиаком,таращившимся из окна на сгорбленного над тетрадкойпевца… и девочка одна, чей рот невыносимой складкой,вздыхая рядом, посылал флюидов бешеные сонмы,я ж — горделиво наблюдал томление ее и формы.Так начинаются стихи. Откуда?
кто их насылает?неведомо… но вдруг с руки строка, как козочка, сбегает,копытцами топча лужок линованый, черня бумагу,и ты, мой маленький дружок, к второй испытывая тягу,туда ж пускаешь попастись ее пугливую подружку…насторожиться б, крикнуть «брысь!» опомниться… ан что-то кружитуже перо: толчки, рывки, колдобины и зависанье,и напряженное тоски в бумагу в буквах бормотанье.Там щиплет нежную траву клюв грифельный — пускает стрелылук Аполлона, ясный звук вдруг входит в почерка пробелыи ищет эха, новых слов, а те, — компании желая, —так приобщают слух и кровь к досугам сладостным, мараяуже не, собственно, блокнот, в котором ночь за ночью тонет,и ты — уже в длиннотах нот, а жизнь сама к стихам в наклоне.Бегите причитаний муз! стремите, уши затыкая,в иной какой-нибудь союз порывы юные, тикаяот сих опасных пропастей в мир прозаический, да ясный,душемутительных страстей не станьте жертвой громогласной,как я в те дни, не уцелев, и сунувшись по брови в давкунеясных смыслов, персть воздев с пером, стишков щипавшим травку,и уклонившись страстных дев, меня, вострепетав, алкавших…
4 февр. 96
x x x
Я в городе пожарных лестниц,горящих букв витрин, экранов,полураздетых, сумрачных прелестниц,шестнадцатиметровыми ногамиперебирающими в розоватом нимбенад полчищами каменных стаканов,воздвигнувшихся на гранитной рыбе,захватанных распухшими рукамииз неба в пестрой вермишели трубок,горячечно пылающих ночами,зовущих на покупку и поступоксветящейся субстанцией печали.Шустрят огни, переливаясь в пенесверкучих мыл, лосьонов и одежды,витающие над толпой виденьяудачи, вожделения, надежды.Под этим освещеньем Валтасарастремится кровь раз семьдесят в минуту,придти домой, зажечь огарок,пролить в тетрадь чернильную цикуту.Не побежишь в букеты фейерверка —когда подумаешь: как жизнь мелькает,а календарь чугунною шиберкой,гремит и синим полымем сгорает.
7 февр. 96
x x x
Чем бы ты ни овладела, все одно, душа,ты потом пускаешь в дело тихо, не спеша.Все на песенки помелешь, милые другим.Хорошо ли тебе в теле? вывертам твоим?Я ведь слабая преграда, знаешь, что ленюсьговорить тебе «не надо», понимаю грусть.Что ж, кропай покуда вирши, бормочи свое:пальцы гнутся… ручка пишет… милое житье…
7 февр. 96
x x x
Красивая девушка «звонит» и глупости мне говорит,сосулька по жести долдонит, на мартовском солнце горит,и я, запустивший бородку, стишки сочиняющий хлюст,смотрю на сосульку-сиротку — кузину сверкающих люстр.Мне нравится легкая тема ветвей за ослепшим стеклом —цветенья и шелеста схема, согретая хилым теплом.Уже ветерок нагловатый землицей сырою пропах —сплошной животворной усладой у первой травы на губах.
15 февр. 96
x x x
Вот цветочек, никнущий в вазе,наверно жалеет, что вышел в князииз грязи.Вот ворбейчик на солнце шалеетв золотом желе иклее.Ветер порывами —Цветаева воздуха рыпаетсярыбой.Приятный денек триннадцатое марта,с крыш улетают спиральки парав Урарту.Мы ли во времени? оно ли в нас?Ботинок
впечатывается в наст,а нога не видна…
3 марта 96
СОНЕТЫ
I
Вам, наблюдатели неба — тихоголосые поэты,друзья цифры 12,делающей «на караул»при обмороке луны,я напомню вам,что скрипки обернулись нежною трухой,а трубы перестали блестетьв мягких чехлах закулисной пыли,сплющенное молоко звёздвысохло в жёлтой ломкой бумаге,и только живчик-Моцарткорешком розового букащекотит треснувшую берцовую костьбезмятежной красавицы.
II
А если меня спросят, я отвечу:больше всего на свете я любилпопасть под майский дождь в Москве,там Пушкинуставился на девушек цветущих:к их влажной коже прилипают блузки,уже прозрачные от капель отягчённыхим свойственным весною ароматом,что делит с ними мокнущий бульвар,и площадь грезит прелестью их тел,и в смехе их — притворное смущенье,туманящее бронзовый покойвнезапно заблестевшего поэта,на них взирающего через ямы глаз…
III
Как спрыгивает кошка в два удара —так сердце останавливает бег:дверь вдруг захлопнулась и ключ в замке оставлен,а человек ушёл из стен родных,их интерьеры рушит кислороди не работает система отопленья,как прочие системы. Этот домтак изветшал, что никому не нужен,его уже ремонтом не поправишьи не загонишь тленье внутрь.Пора ему на слом, пора…Его с землёй дня через два сровняют,пустырь же, что остался от него,украсит травяной ковёр.
IV
В чистом поле растёт не что селянин посеял,в небе летит что угодно, но только не птица,и не рыба плещет в полынных водах,не Исус, так Варавва очаровывает Север,и печально видеть, как портятся лица,не от времени — а плодят уродов.Странно, что Землю ещё населяют люди,вроде делают много, чтоб исчезли,непонятно грядущее: то ли будет,то ли жизнь сложилась к его отмене, —перед каждым словом щёлкает «если»,как машинка для проверки денегна фальшивость: что прикупишь на них, потом не надони тебе самому, ни растущему чаду.
22 марта 96
x x x
Я — последний человек тысячелетия —некая расплывчатая веха —не за что любить его — жалеть его,этого, на сломе, человека.Жизнь подробная до позвоночника раздроблена,потому что на словах была загадана,выстроенных точно взводик доблестный,спотыкающийся через ногу за ногу.Молодца ей дайте — барабанщика,пусть размеренней да резче садит,зенками уcерднее таращится —вздрагивает бравыми усами.Позади пыль серая, как облако,впереди — лужок зеленый с клевером,а дорога желтая да долгаяподнимается неслышно к небу…
30 апр. 96
x x x
Молодое вино… с ним продвинься еще на восток,там для глупого сердца облюбован нестойкий шесток,петушком-петушком пьяный мальчик бежит по Москвеи лебедушки белыя крыльями бьют в рукаве.Майский дождик идет по гвоздочку, по пестику вкось —ускользающий, слишком застенчивый гость,и как звали не вспомнишь, но с кем-то тогда приходил,кто траву шевелил и раскачивал в небе сады.Некто в белых джинах на углу ВТО и Тверской,молодая весна с непомерной тоской молодой,и красивые люди, в намокающих тканях, гуськомсквозь летящие капли проходят висок за виском.