Арабески

Говорят, что маркиза Мари де Рабютен-Шанталь де Севинье где-то во второй половине XVII века записала фразу: «Чем больше я узнаю людей, тем больше люблю собак».

Подозреваю, что эта мысль приходила многим и до и после нее.

Вероломство и подлость – человеческие черты.

Вот и наш премьер любит то тигра, то медведя, то леопарда. Их он периодически выпускает на волю.

Настоящая воля может быть только для исчезающих видов.Человек пока никуда не исчезает.

Можно ли уничтожить сделанное? Можно. Мы тут только этим и занимаемся.

А что, если нам вырвать целую главу из нашего повествования и заменить ее другой главой? Что тогда?

Друг мой, тогда у нас получится не повествование, а новейшая история.

И с ней случится то, что и всегда случается не только с новейшей, но и с любой историей: приходит некто, и вырывается глава. А потом, как говорил Александр Сергеевич, получается нечто, «несовместимое с понятием чести».Все это называется у нас жизнью.

«Где стол был яств, там гроб стоит…» Не пугайтесь. Это я так. Чтоб украсить как-то быт.

Он же требует украшений, и почему это гроб не может служить этой благородной цели?Все равно ведь не ценится жизнь. Ценится смерть, причем коллективная и героическая. Поклонение этой смерти составляет стержень культуры, потому что должен же быть стержень у такой культуры.

Нам всем нужен герб. Просто необходим. Свой собственный, личный.

Потому что что ж это за положение такое, если герб может быть только у тех и у этих, а никак не у всех подряд? Вдумайтесь! Если у каждого, в любой подворотне рожденного, будет свой собственный герб, то и коррупция немедленно прекратится, потому что воруют только из-за мечты о величии.

А вот если мы раздадим величие всем, то и болезненное стремление выделиться начнет угасать и угасать, и в конце концов сгниет, то есть я хотел сказать, сгинет и совсем пропадет. И потом, герб можно разрешить носить и спереди, и сзади, на всем движимом и недвижимом имуществе, на рубашках и штанах, и все будут отмечены таким необходимым нам сегодня благородством.

Я даже знаю, с кого следует начать эту раздачу гербов. Уверен, что и вы это знаете.Раздадим – и получится славный гербарий.

Я заметил в глазах наших руководителей грусть, грусть утраты – настоящую, неподдельную, ради уничтожения которой я бы согласился переписать несколько глав или даже вырвать несколько глав из этого нашего повествования и выбросить их сами знаете куда, помянув сами знаете кого, только бы все это избыть.

Даже не знаю, чем бы их еще потешить? Начальники – они же порой такие забавники и потешники! Может быть, завести речь о победе суверенной демократии? Или разобрать ее по косточкам, а потом опять собрать в новом, сияющем виде? Или завести разговор о росте у нас чего-либо, не особенно сокрушающего все тут вокруг пополам и на куски, но восстанавливающего любовь к самому себе. Возможно, разговор о газе их как-то приободрит и утешит? Или же поговорить о росте поголовья кошачьих? Или о том, как будет славно кататься с гор даже тогда, когда уже почти не останется тех, кто самостоятельно способен кататься?

Я даже не знаю! Так хочется вернуть им утраченное.

Вы не знаете, что это такое: «Все большее количество СМИ становятся экономически независимыми»? Вот и я не знаю. Черт побери, и спросить-то не у кого! Уважаемые люди уже знают, а вот я, не до конца ими уважаемый, не знаю, потому что если я спрошу у тех, кто до конца, то они не ответят мне, потому что я сам-то не до самого конца. Черт побери еще раз! Вот так и живем в полном невежестве, а потом говорим, что они, мол, гонители, а оказывается, что они уже давно не гонители, а ревнители.

Не успеваем! Совершенно не успеваем. Все меняется просто на глазах. Кричим по привычке: «Вор!» и «Убийца!» – а он уже давно суверенный демократ, ярко и сильно чувствующий тут все. Просто обструкция какая-то и ужасающая промашка!

Следовало бы посвятить целую главу описанию кавалькады, случившейся по случаю надвигающегося праздника, но если мы ей ее посвятим, то не останется места для описания сияющих лиц начальства. Я считаю, что начальники важней лошадей.

Где я в кавалькаде увидел лошадей? Они всюду – тут лошади, там лошади. Смотришь, бывало, и думаешь, что перед тобой не лошадь, а активный налогоплательщик, а пригляделся к оскалу – ну совершенно натуральный конь, и дерьмо из него сыплется при ходьбе. Я, бывало, гуляя с детьми и набредая на эти кучи, всегда замечал: «Смотрите, дети, а вот и лошадка разбилась!» Это я так говорю, чтоб привить подрастающему поколению некоторые эстетические чувства.

Эти чувства им помогут потом вглядываться в лица начальников и видеть в них только хорошее.

Человеку не под силу столько воровать. Это воровство титанов.

Вот ведь какие дела. В России теперь воруют титаны. Нет, нет, это люди вполне обычного роста. Например, такого роста были древние римляне– где-то 160–170 сантиметров от пола и до самой макушки. Всего-то. Но воруют они лихо. Бюджетами. Оттого и титаны.

Недавно видел одного титана. Постарел, суетлив, осунулся, издергался весь. Взгляд рыскающий, врагов ищущий. Голос проникновенный, временами визгливый. Мысль быстрая, но площадная. И главное, все пустое. Преторианцы все равно предадут.

Они Калигулу предали. Не самый симпатичный был император, но предали. И убили. И Каракаллу они убили, и императора Коммода. Не помните такого императора? Это не страшно. Императоров никто не помнит. Сквозь императоров потом прорастают деревья.

О, о, о, не оставило нас божество наше! Зиждитель! Слава тебе! Будет! Будет бесплатное среднее образование! Точнее, оно и раньше вроде как было, но в последнее время на него были предприняты небольшие атаки по принципу «а вдруг получится».

Так чиновники проверяют нашего обывателя – можно ли еще немного откусить? Если можно, откусывают.

А тут все взвыли. Ну, раз уже все взвыли, то и президент проверил документ, закон, еще раз документ, еще раз закон, а потом еще один разик документ и еще один разик закон, а также небольшие такие документики, законники, бумажечки и предложеньица.

А потом он призвал тех, кто тут очень хотел, и уже вместе они еще раз все посмотрели и решили, что все вокруг глубоко-глубоко ошибались, потому что «нигде и никогда».

Вот такими простыми, без помощи механизма силами и повернули мы эту гранитную глыбу, не повергаясь ниц перед безобразным ее величием, но древнему, ясному, чувствительному и прекрасному миру мы вернули его стыдливую красоту, гармонию и удержали его от грубых наслаждений.

Веками, знаете ли, тут торжествовали темная сила и неправда, и демон суеверия и нетерпимости изгонял все радужное из нашей жизни, но вот явилась миру вдохновенная живопись и возникла могущественная музыка – я до сих пор ее слышу, – стремительно возвратившая нас к нему.

К кому? Ах вы недогадистые! К нему, к нему, к нему. Димой его зовут.Дмитрием, что означает «посвященный Деметре, богине плодородия».

Странно. Императоры хотят остаться в памяти людей, а ведут они себя так, что память людская стремится от них поскорей избавиться.

Как-то я встретил одного старика. Я спросил его: «Зачем ты жил?» – «Я жил ради улыбки». – «Ради чего?» – «Ради улыбки. Вспоминая меня, люди будут улыбаться».

Вот и весь разговор.

Вся эта возня с празднованием Победы напоминает пьянку в Куршавеле – никто и ни при чем. Кому война, а кому мать родная – не сегодня родилась поговорка. Во время Великой Отечественной жуткие дела творились в тылу – начальники все разворовывали и продавали на черных рынках, меняли там жратву на антиквариат и драгоценности. На фронте за спиной были заградотряды, в спину стреляли, в атаку шли с голыми руками – «оружие добудете в бою», на фронт вместо оружия мог прийти эшелон с гвоздями, чуть чего – штрафбат. В первую атаку уцелел, жди второй атаки. Уцелеешь в ней, значит, может быть, и останешься жить. Еду в окопы могли не подвозить несколько дней – ждали атаки, чтоб, значит, на еде сэкономить. Местное население – наше и не наше – трахали и немцы и свои. Бомбили по своим, по чужим, по кому попало. В Ленинграде голод был только для жителей, а партверхушка жила и жрала от пуза, скупая за еду через подставных лиц картины, вазы, золото и все, что под руки попадало.

После войны, перее…ав всех немок, австриячек и прочих с семнадцати и до семидесяти (этим, кстати, более всего занимались подоспевшие к победе тыловые части и разные там заградительные отряды), возвратились домой, прихватив эшелонами разного немецкого барахла. Генералы и маршалы – Жуков в их числе – по нескольку вагонов каждый. От картин фламандских и до нижнего белья.

После войны главным врагом был настоящий фронтовик – он все видел и все знал – тут уж не попразднуешь, не до 9 Мая, надо как-то народ утихомирить. Чем? Лагеря для недовольных, а праздновать 9 Мая с объявлением выходного дня будем только с 1965 года, чтоб, значит, фронтовичков поумирало побольше.

65 лет Победы. А с начала войны – 70. Тому, кто вступил в нее в 18 и прошел от начала до конца, а потом еще и до наших дней дожил, сейчас в лучшем случае 88. Это рекордсмены книги рекордов Гиннеса. И им же еще и КВАРТИРУ ОБЕЩАЮТ. Ну, ребята, это воощщще!

Жуткие потери. Жуткие и часто бессмысленные. Молодежь ложилась под пули, как трава под косу. До сих пор по костям ходим.

А куда делись безногие фронтовички на каталках? Катались в городах тысячами, а потом вдруг враз исчезли?

Калек на Валаам, а то и далее, это как в фильме «Менялы», когда мнимый слепой – пахан говорит: «Как настоящих калек-то вывезли, так и полегче стало…»

А пленные, как брат деда моего друга Матвей – артиллерист-комбат, попавший в плен с контузией и без сознания в харьковской мясорубке 1942 года, это про те времена Манштейн сказал: «Если бы я имел право, то наградил бы Рыцарским крестом Железного креста маршала Тимошенко…»– сначала в шталагах, а потом за четыре побега в Бухенвальде, а потом за то, что восстание поднимал, и амеры их освободили, – на 10 лет в магаданские лагеря….

А женщинам-фронтовичкам, народ рассказывал, запрещали с лета 1945 о войне говорить и награды носить….

У меня дед умер в 65 лет. Отец – в 68. Дед не дожил до первого празднования 9 Мая два года. Всю жизнь с тремя взрослыми детьми прожил в Петродворце в коммуналке, в комнате 9 кв. метров.

И не только он так жил.

Только в конце его жизни дочери моего деда смогли построить кооператив.

Он уже ничего не смог. Он войну в 47 лет закончил. А потом еще пожил немного.

А фильмы о войне? Отец ни один смотреть не мог. Вранье, говорил.Вот такое послевкусие после праздника.

Низменнейшие и пошлейшие сочинения расходятся лучше всего. Я этим обеспокоен. Народ, то есть люди, отказывается читать высокое. А что у нас полагается за высокое?

За высокое у нас полагаются сочинения политических авторов, намечающих наши пути.

Таким образом, пути, так и не получившие столь необходимого им общественного обсасывания, постоянно находятся во мгле.

Во мгле, во мгле, во мгле – всепроникающей, приникающей, прилипающей, с трудом отдирающейся. И прежде всего во мгле терминов, значение которых всякий раз меняется при переходе от одного автора к другому.Как тут не подумать о судьбе Отечества, бредущего по колено во всем?

Карлики. Политические карлики пишут такое, в чем легко вязнут настоящие великаны нашей арены. Карлики, которые сами дают мерку для определения своего роста, страшны той кашицей, в которой что ни крупица, то новый карлик. Взяв было в вопросе описания карликов эту высокую ноту, я тотчас же улетел в такую заоблачную даль, откуда долина, из которой я только что поднялся, представилась мне такой глубокой, унылой и безотрадной, что я с трудом нашел в себе мужество для возвращения.

То есть на повестку дня, стало быть, пора поставить вопрос о принуждении.Пока только к чтению.